— Товарищи! — голос у типа был громкий, видимо натренировался на студенческих диспутах и прочих революционных кружках: — Я Прежбымовский Модест Сигизмундович, три назад назначенный начальником Центральной части регулярной милиции, предлагаю вам, кроме, конечно, совсем убогих инвалидов, перейти в мою часть, где вы уже с сегодняшнего дня будете получать положенные пайки и прочие льготы, положенные стражам революции.
В утренней морозной тишине было слышно, как со свистом вырывается горячий пар через крепко стиснутые зубы, да за дворцом Треф скреб мощными когтями столб, с которого на него, с неповторимым презрением, взирал, пришедший на нашу территорию, рыжий кот, пригретый сестрами милосердия из соседнего госпиталя.
— Господин капитан, дозвольте выйти из строя. — жутко прохрипел бывший сибирский стрелок Абатуров, половина легких которого осталась в окопах под Новогеоргивском, выхарканая вперемешку со сгустками крови, во время немецкой химической атаки.
— Дозволяю, Абатуров. А вам, Модест Сигизмундович советую бежать, целее будете.
Абатуров, прихрамывая вышел из строя, и пошел в нашу сторону, скинув винтовку с плеча и поудобнее перехватив ее двумя руками. За пару шагов в академической голове любимца юридической общественности, очевидно, что-то щелкнула, и господин Прежбымовский, совершил немыслимый кульбит, не прощаясь, побежал с внутреннего двора, где проходило построение, в сторону набережной. Хрипя проклятия, максимально ускорившись, Абатуров проследовал за молодым человеком и скрылся за углом, чтобы через пару минут вернуться обратно.
— Не догнал…- виновато доложил стрелок: — а стрельнуть в гада из винтовки не стал. Там барышни в госпиталь на смену идут, неудобно стало их пугать.
Абатуров долго лежал в госпитале за углом, откуда и пришел к нам, отношение к медицинскому персоналу медицинского учреждения он сохранил самые нежные, по выходным возглавляя команду добровольных помощников, ходивших в госпиталь, помогать в разных делах, требующих мужских рук.
— Разрешите вопрос, господин командир? — стрелок не торопясь вставать на место, замер напротив меня, приставив винтовку к ноге.
— Разрешаю, и сразу отвечаю. Этот сопляк видел вчера вашу работу и обзавидовался, поэтому хочет переманить вас к себе. Калечные ему конечно не нужны. Через два часа в Таврическом дворце будет заседание по вашему поводу, думаю, что с сегодняшнего дня мы начнем нормально снабжаться всем необходимым.
— А если откажут господа начальники? — спросил кто-то из строя и тут же засмущался: — Разрешите вопрос? Нам вчерашние чиновники страсть как не понравились. Глаза снулые, как у миноги.
— Уже задал, в следующий раз пойдешь часовым вне графика. — мрачно успокоил я нарушителя дисциплины: — Если откажут, то у нас есть один путь — или пойдем и сменим власть, а на место этих, с снулыми глазами, мы отделение наблюдения посадим. Будут парни в тепле заседать, на кожаных диванах. И каждому в паек на четверть фунта сахарину положено, восмерик чая, и секретарша вот с такой жопой, чтобы хлопать было удобнее. Как вам план?
Судя по ржанию личного состава, план мой был одобрен и признан вполне осуществимым.
Через пятнадцать минут все обитатели дворца, кроме часовых на постах, были заняты завтракам. Мы с Трефом, по обыкновению, ели в моем кабинете, куда дежурная смена приносила по миске еды из общего котла, а потом мне подавали чаю. Я ел быстро, не замечая вкуса ячневой каши с кусками мяса, думая о планах на этот день. Сегодня у меня начинала работать группа наблюдения, куда я, после долгих раздумий, включил самых калечных- прикалечных бойцов. В эту группу были записаны все безногие, именно безногие. Не те, кто щеголял по столичным тротуарам, отчаянно скрепя, грубо вырезанными, деревяшками, а именно те, кто не имел ни одной ноги. Толстые куски войлока, на которых они проводили время, выпрашивая милостыню на улицах столицы, были заменены скоростными досками с закрепленными внизу колесами, на основе подшипников, честь по чести купленных в представительстве московской фабрики господина Нобеля «Шарикоподшипник». Кроме этого и заседания комиссии, имеющей для всех нас, обитающих во дворце, жизненно важное значение, у меня еще оставались дела, практически личного характера — необходимо было отдать некоторые долги.
На заседание комиссии я прибыл без опозданий, в сопровождении своего начальника канцелярии. На улице, в пролетке, остался мой возница, пулеметчик и «Максим», прикрытый от любопытных глаз куском брезента.
Из членов вчерашней комиссии, в кабинете комиссара Временного правительства по городу Петрограду, рассевшись за приставным столом, присутствовал ее председатель, веселый подполковник и не сводящий с меня ненавидящего взгляда, Модест с польским отчеством и фамилией.
Безликих чинуш не было, очевидно они с утра уже проверяли кого-то или что –то подсчитывали в закромах родины.
— Здравствуйте господа! — увидев злобного поляка, я решил сделать ход первым: — Прошу прощения, но не могу не задать вопрос — этот человек в каком качестве здесь находится?
— Господин Котов! — комиссар грозно смотрел на меня через стекла пенсне:
— Не устаивайте комедию, господин Прежбымовский является членом комиссии, вы с ним вчера весь день должны были совместно работать.
— А еще я видел его сегодня, после чего вынужден заявить отвод этому человеку! — бывший студент был самым ярым моим недоброжелателем в этом кабинете, его надо было нейтрализовать.
— Да что случилось?
— Вы знаете, что мой личный состав я собирал очень сложных людей, прямо скажем — калек, которые отдали свое здоровье за свою Родину, и были выброшены царским режимов на улицу, натурально побираться и подыхать в подворотнях. Я их собрал, обучил, приставил каждого к делу, по его силам. Я каждый день вдалбливаю им в голову, что новой республике важен каждый человек, что каждый гражданин ценен и своих мы не бросаем. Люди только начали отходить, поверили, что их труд будет оценен. — я перевел дух и продолжил.
— И тут с утра заявляется вот это и объявляет, что комиссия уже вынесла решение не в нашу пользу, и он готов забрать к себе тех, кто здоров, ну а калеки ему на хрен не нужны. Сказал, что с сегодняшнего дня будет выдавать паек и денежное довольствие.
В зале повисло недоброе молчание.
— А нам Модест Сигизмундович рассказал совсем иную историю. — протянул жандармский подполковник: — Ну и теперь кому верить.
— Я вам больше скажу, господа. Своими неумными словами господин Прежбымовский спровоцировал волнения инвалидов, так, что его чуть не убили, но молодой человек оказался хорошим спортсменом и смог убежать от одноного стрелка. В приемной стоит мой начальник канцелярии, он, честнейший человек, герой и инвалид войн, присутствовал при утреннем скандале и не станет врать, а на улице стоит моя тачанка, там два человека из нижних чинов, можете их расспросить.
— Тачанка — это что? — заинтересовался незнакомы словом любознательный жандарм.
— Это скоростная повозка с установленным на ней пулеметом. — любезно пояснил я и продолжил: — На основании этого я требую убрать отсюда этого провокатора и шовиниста.
— Да почему провокатора⁈
— Господа, вы вчера характеризовали мне этого молодого человека как яркую звезду российской юриспруденции, соответственно мы должны принять за данность, что господин Прежбымовский человек умный, осознающий, что он делает. Когда умный человек рассказывает сотне увечных воинов, что они скоро вновь окажутся на улице, никому не нужные, просящие подаяние, он должен предвидеть реакцию вооруженного человека с посттравматическим синдромом…
— С чем?
— Нервное состояние людей, вернувшихся с войны. Вы с этим еще столкнетесь, когда война закончится. Так вот, если бы он не убежал, его бы убили, а потом пришли бы сюда, во дворец, спросить с вас о том, сколько еще можно над увечными воинами издеваться? Поверьте, господа, если б они сюда пришли, вам бы это не понравилось.
— А вам не кажется, господин Котов, что такие служащие Республике не нужны? — желчно проскрипел председатель комиссии Сухов-Старовойтов Аркадий Федорович, чиновник от Министерства Финансов.