Много у моей царицы есть поклонников влюбленных;
Как запрет Венеры волнам — и ее таков отказ, —
Столь величественно-ласков, что никто из дерзновенных
Не решился настояньем оскорбить ее хоть раз…
Я сидел сегодня утром с книгой в кресле кабинета, —
Что сейчас за залой; думы были ласково-тихи;
Их навеял мне Камоэнс — португальского поэта
Об очах любимой дамы вдохновенные стихи.
Зарождаясь в книге, мысли к цели устремлялись метко,
От страницы отделялись самовольно и легко;
Так лоза в руке ребенка, гибко согнутая ветка,
От руки, ее сжимавшей, отлетает далеко.
Вдруг, ко мне в уединенье шум донесся разговора;
Голос мужественно-твердый молвил: «Лэди Джеральдин»,
То звучал как будто просьбой, то в пылу горячем спора
Убедительно и властно выделялся он один…
То был голос гостя — графа; граф по нраву и рожденью:
Всё в нем истого вельможу согласилось обличить;
Над толпой ничтожных смертных он царит по убежденью,
Хоть изысканным поклоном спесь свою готов смягчить.
Лоб высокий, нос орлиный, очи точно сталью синей
Отражают стрелы взоров, что лететь дерзнули к ним;
И уста сомкнулись властно в прямизне упрямых линий,
Словно воздух для дыханья предназначен им одним.
Впрочем, — честен, прямодушен, образован чрезвычайно,
Любит книги и искусство, носит титул древний свой
С безупречным благородством — и надменным стал случайно,
Как случайно смыт волною край скалы береговой.
Я слыхал, не мог не слышать, но я места не оставил;
Я остался неподвижен, — уничтоженный, без сил,
Точно голос тот знакомый чувства все в груди расплавил,
Как горячий ком металла, — сердце сразу раскалил.
Он молил во имя страсти, говорил про труд совместный,
Про благие начинанья, осчастливленный народ;
Отвечала мягко дева: «Пусть падет ваш выбор лестный
На иную, что достойней направлять ваш славный род».
Здесь, быть может, он увлекся слишком страстными словами,
Иль в своей руке сжал ручку слишком нежно, может быть,
Только строже возразила: «Нет, милорд, нам лучше с вами
Перейти к другим вопросам и теперешний забыть».
В самолюбьи уязвленном, в огорченьи ли понятном
Он забылся, я не знаю; но презреньем охлажден
Был ответ: «Милорд, вы правы; мой избранник будет знатным
И богат; краснеть не стану, вспомнив, как он был рожден».
Те слова меня пронзили; жизнь помчалась вихрем жгучим,
И мой дух, казалось, вырос в полный рост за этот миг,
Ведь отчаянье всесильно сделать слабого могучим, —
Кто изведал отреченье, тот небесного достиг.
И душа, очистясь сразу, будто чрез огонь незримый,
Окрылилась, отрешилась от условностей оков;
Стало ясно видно оку, как проходят херувимы
Безмятежною стезею в вышине, средь облаков.
Я не знаю, безрассудство было то, иль вдохновенье,
Назови меня безумцем, иль хоть зверем назови…
Шаг за шагом, склоном страсти шел я — не прошло мгновенье, —
Я стоял уже за дверью, пред лицом моей любви.
Я застал ее без графа: видно, он пред этим вышел;
Увидав меня, смутилась; несравненные черты
То румянцем покрывались, то бледнели… Ты ведь слышал,
Что не могут вынесть взора правды — дети суеты!
Точно птичка, что из клетки в лес попала ненароком,
Трепетала вся, руками от меня закрыв лицо;
Я увлек ее внезапно бурной речью, как потоком,
Закружил, как смерч в пустыне кружит из песка кольцо!
Мне хотелось сместь словами полк условностей несметный,
Сонм красивых заблуждений, вкоренившихся давно,
Ряд сословных привилегий, без которых в круг заветный
Душам пламенным и чистым всё ж проникнуть не дано!
Молвил: «Обо мне нет речи, но о лучших детях века,
Много высших и достойных с вами близшего родства; —
В наше время больше тех, что отреклись от человека,
Чем отступников, что прямо отреклись от Божества;
Целый ряд великих истин обличает нас в измене,
Наши жалкие расчеты ими в прах посрамлены;
И в гордыне лицемерной, все ничтожны тем не мене
Пред судом всевышним Бога, перед смертью — все равны.
О, не чтите власть и деньги, чтит и так их наше племя;
Мир и так тельца златого весь наполнен торжеством;
Уважайте человека, — хоть он прах, Адама семя,
Всё же прах благословенный, вдохновенный Божеством.
Как не стыдно вам, с сознаньем красоты своей, холодным,
