Шепот листьев тихо вторил, опускались ветки ниже,

В быстрой смене светотени ветер их спешил поднять;

Струйки тонкие фонтана то стремились к солнцу ближе,

То, отпрянув, как в испуге, опускалися опять.

Как мне памятно то утро, и другие утра тоже,

Что провел я с ней, прикован духом у любимых ног;

С верным псом ее мы были унизительно похожи;

Он, как я, за госпожою рвался и отстать не мог.

Дни сменялись тихо днями; в вихре смутных сожалений

Всё ж я следовал за нею, клятвам, думам вопреки;

То учили эхо песням, любовались на оленей,

Иногда кормили вместе лебедей у вод реки.

Отдыхать, бывало, сядем над рекой, на холм любимый,

Сзади лес зеленой тенью уголок наш весь закрыл;

Вдруг — от речки куропатка, поднялась, мелькнула мимо,

Близко так над головою, что нам слышен трепет крыл.

Здесь читал я вслух, покорно, те старинные мотивы,

Вдохновенных лир тосканских, или наших лир, подчас, —

То из Спенсера отрывки, то сонеты-переливы

Из Петрарка; вот и книга, — лист в ней загнут и сейчас.

Из Вордзворта, Теннисона, — бардов нынешнего века, —

Тот торжественно-спокоен, тот мечтательно-высок…

— Браунинг, что, как плод гранаты, держит сердце человека,

В чьих стихах, как кровь, струится и кипит пурпурный сок.

Иногда читал несмело из своих новейших песен

(Тяжело всегда поэту прочитать свое же вслух);

Трудно въехать колеснице, коль проезд в ворота тесен,

И слова звучат так глухо, и в груди спирает дух.

То, бывало, как устанем, бросим книги, бросим чтенье,

Тишина нас вновь объемлет, будто лаской охватя —

Из груди ее, внезапно, как потоком хлынет пенье…

Скажешь — то поет наяда, леса вольное дитя.

Я не знаю, что отрадней, — видеть ли ее поющей,

Или слышать; все движенья — то мелодия одна:

Есть ведь целый мир созвучий, у нее в очах живущий,

А уста — живая песня — всем понятна и видна.

Иль звучал мне в разговоре голос дивный, голос нежный;

Это было то же пенье, только музыка души;

И как звезд огни мелькают средь лазури той безбрежной,

Так врывались к нам в беседу звуки все лесной глуши.

Столько добрых, ясных мыслей просто высказать умела;

Столько светлых настроений и красивых, нежных дум;

Сходен с птицей быстрокрылой, что в лазури реет смело,

— Так отзывчив и свободен был ее прелестный ум.

И всегда она правдива: если кто настроен мрачно,

Беззаботное веселье всё же ей простить готов;

Даже в шутках благородна, — и умеет так удачно

Корень скрыть серьезной мысли под цветами легких слов.

То обменивались тихо впечатленьями друг с другом,

О жнецах в соседнем поле, о барашках за межой,

О гурьбе ребят, спешивших мимо нас из школы лугом,

И о том, что свет далекий нам ненужный и чужой.

И о людях, и о книгах; — ведь и книги — те же люди,

Только лучшие, что держат речь грядущим временам;

Ведь мы все в руках природы роль играем лишь орудий,

Хоть и хвалимся "прогрессом", коим мир обязан нам.

Иногда я говорил ей, что наш век саморекламы

Грубо стал спиною к звездам, вечный свет их заградил;

"Нам, назвав себя богами, запереть осталось храмы;

Черный пар локомобилей нам заменит дым кадил.

Восхищаемся мы громко и собой, и временами,

И, стремясь вперед всё дальше, восклицаем: "Дивный век!"

Быстро движутся машины, души же сковало снами,

И пред взором серафимов как ничтожен человек!

Мы — как дети, что хожденью научились на досуге,

Нас вела досель природа, направляя и храня;

Если мчимся под парами, разве больше в том заслуги,

Чем тому, кто, взяв за гриву, первый оседлал коня?

Дна достигнуть океана если б кто из нас был волен,

Шар земной окутать паром, нанести удар звезде, —

Это значило б, что путь сей нам заранее дозволен,

Мы бы только шли покорно по готовой борозде".

И в часы бесед — царицу полюбил я поневоле

Беззаветною любовью, как добро и красоту,

Как святое вдохновенье; и не ждал иной я доли,

Как в песке пустынь бесплодных — начертать мою мечту.

Иль всего лишь мне казалось, что немыслимо надежде

Увенчать собой, нарушить, скорбь безмолвную любви;

— Так олень, хоть ранен насмерть, мирно щиплет травку, прежде

Чем готов со стоном боли пасть — и умереть в крови…