Что годятся для поэта иль венчанного царя.
Пригласить вас не осмелюсь в суеты приют тщеславный, —
Но туда, куда Создатель звал уж раньше соловья;
Если вы споете вместе в тишине моей дубравной,
За леса мои родные — вам спасибо молвлю я».
Оглянулась — улыбнулась — колебались свет и тени…
Взор очей ее прекрасных львов — и то смирить бы мог;
Я ответить был не в силах; поклонился тем не мене;
Удалилась, как царица, преступив через порог…
О прекрасные дубравы с той листвой широкошумной!
Я вас слышу и доныне; — песня ваша мне мила;
О злосчастные дубравы, где влюбился я, безумный,
Где попала прямо в сердце мне коварная стрела!
В древних залах Вайкомб Голля сонм теснился приглашенных;
Ножки лондонских красавиц на коврах скользили всех,
И был полон воздух летний голосов их заглушенных,
И звенел в оконных нишах — серебристый, легкий смех.
Вечерами на террасу из всех окон свет струился,
Тень на занавесях темных в нем чертила свой излом;
Над рекою лебедь белый, что из нежных рук кормился,
Сквозь дремоту слыша звуки, трепетал им в такт крылом.
Часто музыка звучала: звон рояля, рокот пенья,
И встревоженные птички просыпались в парке вдруг;
Иль, бывало, в темной чаще голова мелькнет оленья —
Но стоят безмолвно кедры, каждый заперт в лунный круг.
Хоть она удачным словом, точно цепкой серебристой,
И меня втянуть умела в гомон шуток и речей,
Часто я сидел отдельно и, рекой любуясь чистой,
Слушал голос несравненный, тоже чистый, как ничей.
Выезжали на охоту по утрам… под звуки рога,
Конский топот, смех и шутки, собирались веселей;
И хозяйка молодая, проводив их у порога,
Шла с гостями остальными в глубину своих аллей.
В белой, девственной одежде шла так стройно и так плавно,
Будто двигалась по волнам; — с златокудрой головы,
На ходу, капризный локон развевался своенравно —
И вдыхала солнце, воздух, запах скошенной травы.
Над собой она держала ветку клена, тенью зыбкой
Светлых листьев защищаясь от безжалостных лучей —
И влюбился я навеки в обаянье той улыбки,
Что несменно обитает в глубине ее очей.
Улыбаются лишь очи; на устах — раздумья нота,
И заботливая строгость на челе ее легла;
Только очи всё смеются, будто радостное что-то
Вечно видит, что словами рассказать бы не смогла!
Шли мы как-то по аллеям; стройных лип склонялись ветки,
Шел и я с толпою светской, — не остался в стороне —
И промолвила хозяйка: "Эти липы — те же клетки;
В них живут певуньи-птички, отданы под стражу мне.
Но сюда, где лип зеленых опустилась занавеска,
Где смиренно отступили, отодвинулись кусты, —
Звуков я не допускаю, кроме струй фонтанных плеска,
Только лилии им внемлют, белоснежны и чисты.
К небесам стремится слабо запах лилий, вод журчанье,
Как смиренная молитва от затворника души;
Здесь — взгляните — белый мрамор: это статуя "Молчанье"
(Ло-скульптор ее сработал) дремлет сладостно в тиши.
Как сомкнулись плотно веки! Не скрывают, видно, грезу,
Соскользнул в дремоте пальчик, что приложен был к устам,
А рука едва сжимает символическую розу,
Что в бассейн упасть готова и лежать остаться там.
Видно, в символе нет нужды, где значенье всем понятно;
— Вот, как в замысле скульптора я даю себе отчет:
Так и высшие средь мира тем скромней, чем боле знатны,
Сильны тем, что отвергают внешний призрачный почет".
«Нет, — ответил я, — «Молчанью», правда, символа не нужно,
Мысль художника отлично нам понятна без того;
Но зато вельможи наши носят сан свой лишь наружно,
Чтоб покрыть наружным блеском бедность духа своего.
Грезы годны для поэтов; в нашей Англии богатой
Символ именно всесилен; сущность ценится едва;
Скоро будет только символ; нам заменит мрамор статуй
«Символическая роза — коль не «сорная трава»!»
«Пусть вы правы, — возразила, — но не все же чтут кумира,
Мишуру — наместо злата, вместо дел — пустую спесь; —
Что ж, коль всё поглотит форма, я вам брошу книгу мира,
Что сейчас звучит так сухо, и с «Молчаньем» сяду здесь!»
Говорила, мне сдавалось, то серьезно, то игриво;
Улыбались ей подруги — а поклонников синклит
Явно ею любовался, — у фонтана так красиво
Выделялся образ стройный, светом солнечным облит!
