Желанный отдых пошел в прок Шлоттербеку. Он даже стал думать меньше о своих невыясненных отношениях с вдовой в Герберсау. Но в это он Трефца не посвящал. Лишь когда он оставался один, по вечерам, перед тем, как он засыпал, образ фрау Энтрис вновь вставал перед ним и волновал его. Но и в эти минуты положение уже не казалось ему столь безнадежным и серьезным. Он вспоминал тот вечер в домике соседки и думал даже, что она была отчасти права. Он сознавал, что мысли эти о браке порождены были, в значительной степени, праздностью и одиночеством. Не то, чтобы он охладел или изменил ей, это не было в его характере, но если бы она осталась верна своему первоначальному решению, надо было предполагать, он при настоящих обстоятельствах уже примирился бы с этим горем.
В одну из прогулок в сосновом лесу Трефц пригласил навестить его ближайшей осенью и посмотреть его фабрику. Между ними речи не было еще о деловых отношениях, но оба прекрасно понимали, что посещение это может привести к расширению дела. Шлоттербек с благодарностью принял предложение и назвал другу банк, в котором он мог навести про него справки.
– Хорошо, благодарю вас, – сказал Трефц. – О дальнейшем переговорим на месте, если пожелаете.
И Август Шлоттербек вновь почувствовал связь с жизнью, которой оставался чуждым некоторое безрадостное время. Он видел перед собой, в близком будущем работу и заботы и несравненно больше, чем некогда возвращению на родину, радовался он теперь возвращению к привычной жизни предпринимателя. И прельщали его не столько деньги, которых у него и так было достаточно, сколько радость работы и общения с широкими коммерческими кругами. В этот день он лег спать с легким сердцем и уснул, не подумав ни разу о своей вдове. Он и не подозревал, что она переживала тяжелые дни и теперь именно нуждалась в его помощи. Больная стала еще боязливее и тягостнее под надзором городского врача и превратила маленький домик в обитель ужаса и скорби. То кричала, словно под кнутом, то, со стонами, бегала вверх и вниз по лестнице, металась по всему дому, то запиралась в своей комнате и с мольбами просила прекратить воображаемые осады. Несчастная нуждалась теперь в неусыпном надзоре, даже в спокойные дни, и смущенный врач, не имевший опыта в этих болезнях, настаивал на том, чтобы ее увезли и поместили в лечебное заведение… Фрау Энтрис противилась этому, сколько могла. Она привыкла за долгие годы к слабоумной девушке и предпочитала ее общество полному одиночеству, она надеялась также, что это тяжелое состояние не будет продолжительно, потом она опасалась и значительных расходов, с которыми могло быть связано содержание больной в доме для умалишенных. Она готова была всю жизнь стряпать для этой несчастной, стирать на нее, ходить за ней, переносить ее капризы и заботиться о ней. Но мысль, что сбереженное ею годами будет уходить на это погибшее существо, как в мешок без дна, эта мысль была ей нестерпима. Кроме ежедневных забот о слабоумной, ее угнетала еще и эта забота и, несмотря на всю свою жизненную отвагу, она стала худеть и даже немного состарилась.
Шлоттербек всего этого не знал. Он был уверен, что бодрая вдова сидит себе преспокойно в своем хорошеньком домике и рада, что освободилась от назойливого соседа и соискателя ее руки. Но это далеко было от истины. Правда, отъезд Шлоттербека не разбудил в ее сердце томления по нему, облик его не вставал в ее памяти преображенным любовной тоской, но в горе своем она рада была бы теперь иметь подле себя друга и советника и вообще гораздо меньше уже гордилась своей независимостью. И если бы положение золовки ухудшилось, она и к сватовству богатого соседа отнеслась бы теперь внимательнее и ласковее.
Толки об отъезде Шлоттербека, его предполагаемом значении и продолжительности прекратились в Герберсау, так как теперь только и было разговоров, что о фрау Энтрис. И в то время, как под прекрасными соснами Фрейденштадта оба дельца и друга сходились все ближе и уже определеннее толковали о будущих общих предприятиях, в Герберсау, на Госпитальной улице, переплетчик Пфроммер два долгих вечера писал письмо своему двоюродному брату, благополучие и будущее которого сильно беспокоило его. Несколько дней спустя Август Шлоттербек удивленно держал в руках это письмо, написанное на отличной бумаге с золотым обрезом, и медленно но дважды прочел его. Оно гласило:
«Дорогой и милый брат Шлоттербек, наш актуарий Шварцмантель, совершивший недавно поездку по Шварцвальду, передал нам, что видел тебя в Фрейденштадте, что ты здоров и живешь в гостинице «Липа». Это нас очень обрадовало, и мы от души желаем тебе поправиться в этом прелестном месте. Это всегда хорошо – полечиться летом, если есть возможность. Я тоже провел как-то несколько дней в Эрренальбе, оттого, что был болен, и это принесло мне большую пользу. Желаю тебе всяческих успехов. Надеюсь, наш родной Шварцвальд хорошо подействует на тебя. Дорогой брат, мы все скучаем по тебе и когда ты отдохнешь, то, наверно, опять с удовольствием вернешься в Герберсау. Оттого, что у человека одна только родина, и сколько бы ни было прекрасных вещей на свете, истинно-счастливым можно быть только на родине. Тебя очень полюбили в городе, и все радуются твоему возвращению. Хорошо, однако, что ты уехал именно теперь, когда в соседстве твоем опять неладно стало. Не знаю, известно ли уже это тебе. Фрау Энтрис, в конце концов, все-таки пришлось расстаться со своей больной золовкой. Она так обращалась с ней, что несчастное существо выдержать больше не могло и днем и ночью звало на помощь, пока не призвали городского врача. Положение больной оказалось ужасным и, несмотря на это, Энтрис еще настаивала и во что бы то ни стало хотела удержать ее у себя, легко понять отчего… Но теперь у нее силой отняли золовку и, быть может, ей еще придется держать ответ за нее. Несчастную поместили в сумасшедший дом в Цвифальтене и Энтрис придется-таки порядочно за нее платить. Не даром она до сих пор так экономничала с ней! Надо было тебе видеть, как увозили ее, бедняжку, – это был кошмар. Взяли карету и уселись в нее Энтрис, городской врач, сторож из сумасшедшего дома и больная. И как она начала кричать, так всю дорогу и кричала, как сумасшедшая, до вокзала, и весь город бежал за ними. Много чего пришлось выслушать Энтрис на обратном пути, один мальчуган даже камнем бросил в нее. Дорогой брат, если я могу для тебя сделать что-нибудь здесь, то с величайшей готовностью сделаю это. Ты тридцать лет был далеко от родины, но это ничего не значить, и для родных моих, как тебе известно, я все сделать готов. Жена тоже кланяется тебе. Желаю тебе хорошей погоды на время твоего дачного отдыха. У вас там наверху, во Фрейденштадте, наверно, прохладнее, чем здесь, в тесной дыре, у нас очень жарко и частые грозы. Третьего дня молния ударила в «Баварское подворье», но несчастья не случилось. Если тебе нужно что-нибудь, то я весь к твоим услугам.
Неизменно-преданный тебе брат и друг
Лукка Пфроммер»
Шлоттербек внимательно прочитать это письмо, сунул его в карман, вынул его опять, еще раз прочитал и сказал в адрес своего двоюродного брата: «Ну и дурак же ты!» но, не останавливаясь долго мысленно на авторе, обдумал хорошенько само письмо, перевел его с герберсауского на немецкий язык и постарался представить себе описанные события. Стыд объял его. Он видел бедную женщину, гонимую, поруганную, глотающую слезы, и без всякой поддержки в своем одиночестве. Чем больше он думал об этом, чем яснее видел все и понимал, тем больше бледнела его добродушная улыбка по адресу кузена-сочинителя. Он всей душой негодовал и на него, и на весь Герберсау и уже загорелся было жаждой мести, но вспомнил тут, как он сам мало думал в последнее время о фрау Энтрис… Строил разные планы и, мало томясь по родным местам, проводил отличные дни. А дорогая женщина страдала в это время и, быть может, уповала на его помощь. И чем больше он думал об этом, тем более стыдно становилось ему. Образ вдовы опять так ясно, так отчетливо стоял перед его глазами, что он не понимал, как мог он целыми днями почти не вспоминать про нее. Что оставалось теперь делать? Во всяком случае, сейчас же ехать домой. Он, немедля, позвал хозяина, заявил, что рано утром следующего дня уедет и сообщил это также Трефцу, который очень огорчился этим известием. Но условились, что Шлоттербек скоро приедет к нему и осмотрит его фабрику. Затем Шлоттербек занялся укладыванием вещей, в чем обладать большим опытом и искусством, и пока он делал это и наступили сумерки, им овладело бодрое, радостное настроение, уже не покидавшее его весь вечер. Ему ясно было, что все эти события только на руку ему. Золовка, слава Богу, далеко, фрау Энтрис одинока и угнетена, вероятно, у нее и денежные заботы… Как раз, значит, момент, опять… явиться к ней и повторить свое предложение в озаренной закатом комнате. Он засвистел какую-то веселую песенку, в высшей степени фальшиво, но это подогрело, тем не менее, его радость и отвагу, и вечер он провел с Трефцом за бутылкой отличного маркграфского вина. Они пили за радостное свидание, за долгую дружбу, хозяин тоже выпил с ними стаканчик и выразил надежду вновь увидеть дорогих гостей в будущем году.
