Лето достигло своего зенита и садик вдовы ликующе и далеко благоухал среди раскаленной, песчаной местности, особенно по вечерам, когда на близкой лесной опушке птицы облегченно славили чудесный день, фабрики в городе замолкали, и в наступавшем безмолвии поднимался снизу тихий шум реки. В один такой вечер Август Шлоттербек вошел без спросу не только в сад, но и в дом фрау Энтрис, где о приходе его возвестил тоненький, испуганный колокольчик, и хозяйка встретила его удивленно и даже как будто недовольно. Но он объяснил, что должен был во что бы то ни стало прийти в тот день, и она ввела его в холодную, с голыми стенами комнату, но опрятную и озаренную закатными лучами. Быстро сняла свой передник, села на стул подле окна и предложила сесть и ему. Шлоттербек повел длинную, обстоятельную речь. Рассказал ей всю свою жизнь, просто и кратко рассказал про первое свое супружество, несколько теплее описал свое возвращение домой, свое первое знакомство с ней и напомнил ей много разговоров, в которых сказалось их взаимное понимание. И вот он пришел, она догадывается, конечно, зачем, и, наверное, даже не очень удивлена. Насчет моего состояния могу сказать вам следующее. Я не миллионер, как говорят здесь, но около четверти миллиона или немного побольше того, пожалуй, и наберется. Мне кажется, впрочем, мы оба слишком еще молоды и сильны, для того чтобы отречься от личной жизни и схоронить себя. Неужели такой женщине, как вы, доживать век в одиночестве и уходе за садиком, вместо того, чтобы начать сызнова жизнь и, быть может, наверстать счастье, которого не хватало раньше?
Фрау Энтрис сидела, сложив обе руки на коленях, и внимательно слушала претендента на ее руку, который все больше и больше оживлялся, часто протягивал правую руку, словно предлагая ей взять и удержать ее. Но она ничего подобного не сделала, сидела спокойно и слушала, и как будто, даже, не понимала того, что кто-то пришел к ней с дружбой, любовью и лаской. Оба сидели близко, друг против друга, он возбужденный, помолодевший от своих желаний, она, исполненная тихой радости, взволнованная оказанной честью, будто юбилярша, и на лицах их горело прощальное пламя низко стоявшего уже солнца. Так как она не ответила, не подняла глаз в своем мечтательном раздумье, то Шлоттербек, выждав паузу, опять заговорил. Ласково, с надеждой в душе, стал он рисовать ей, как все устроилось бы, если бы она согласилась, как начали бы они тихую, трудовую жизнь где-нибудь в другом месте, не связанном с грустными воспоминаниями, жизнь скромную, но все же самодостаточную, с большим садом, и ежегодно еще откладывали бы что-нибудь. Он говорил вполголоса, с задушевной мягкостью, согретый ее милой близостью, озаренный красно-желтым мягким светом заката, и довольный уже тем, что она слушает его и позволяет ему говорить и просит ее руки. Она молчала и слушала с тихой приятной истомой в душе. Она не отдавала себе ясного отчета в том, что это сватовство, и, быть может, самый важный момент в ее жизни, и это не волновало, и не тревожило ее. У нее решение уже было готово, она ни на мгновенье не остановилась на мысли о том, чтобы отнестись серьезно ко всему этому. Но минуты неслись так легко, будто на крыльях музыки, и она слушала, как во сне, и не была способна была ни на что, ни даже на то, чтобы кивнуть головой или подняться с места.
Шлоттербек опять замолк, глубоко вздохнул и вопросительно взглянул на нее. Она сидела по-прежнему с опущенными глазами, чуть заалевшимися щеками, словно смотрела на какое-то приятное зрелище, или внимала какой-то необычайной музыке. И он опять протянул ей руку, которой она, однако, не заметила. Он опять с увлечением мечтателя заговорил о их счастливом будущем. Ему казалось, что тонкие золотые нити этого будущего уже в его руках. Обоим казалось позднее, что они долго, долго сидели так зачарованные, друг подле друга, но это были лишь минуты, так как солнце все еще стояло над горами, на той стороне реки, когда внезапно нарушена была тишина.
Больная сидела в смежной комнате. Уже необычный визит привел ее в возбужденное, беспокойное состояние. Затянувшийся же тихий разговор наедине исполнил ее самых мрачных предчувствий и безумных мыслей. Ей казалось, что совершается, что-то необычайное и опасное, и так как думать она способна была только о самой себе, ей овладел постепенно все возраставший страх, что этот чужой человек пришел затем, чтобы ее увести. Пресловутый визит блюстителей порядка оставил в душе ее тихую, опасливую тревогу, и с той поры, при малейшем нарушении заведенного порядка в доме, несчастной девушкой овладевали дикие мысли о насильственном уводе и заточении в каком-нибудь незнакомом далеком месте. Она боролась некоторое время с охватившим ее страхом, но затем силы изменили ей, и она с громкими, отчаянными рыданиями вбежала в комнату, бросилась к ногам невестки, и со стонами, с судорожным плачем обняла ее колени. Шлоттербек испуганно вскочил, и фрау Энтрис мгновенно очнулась, отрезвилась, и невольно устыдилась своей недолгой слабости. Она быстро встала, подняла с полу больную, ласково провела рукой по ее волосам, и стала уговаривать ее вполголоса, монотонно, как плачущее дитя.
– Нет, нет, душечка, не плачь! Не надо плакать больше! Пойдем, детка, пойдем, вот мы и успокоились, вкусненькое что-то будет к ужину. Ты думала, он увести тебя хочет? О, глупенькая ты, никто тебя не уведет, Нет, нет, верь мне, никто тебя не уведет. Не надо плакать, дурочка, никогда плакать не надо.
Август Шлоттербек одновременно растерянный, и растроганный смотрел на больную, которая плакала уже тише, почти по-детски, умиротворенная, покачивала головой, стонала слабеющим голосом, и на опечаленном лице ее под бежавшими еще слезами, вдруг выступила глуповатая, беспомощная детская улыбка. Но гость чувствовал себя совершенно лишним при этой сцене и, тихо кашлянув, сказал: – Мне очень жаль… надеюсь, все обойдется благополучно. Позвольте мне завтра опять прийти к вам. Лишь в это мгновение фрау Энтрис вспомнила, как он просил ее руки, и она слушала его и дала ему говорить, хотя и не вслушивалась в его слова. Она удивилась самой себе. Он мог подумать, что она играла с ним. Ей ясно было, что она не может отпустить его с этим заблуждением, и она сказала: – Нет, оставайтесь. Все прошло. Нам надо еще договорить с вами. Голос ее звучал спокойно, лицо было невозмутимо, но милое волнение еще горело на нем, как солнечный закат, и глаза ее смотрели на Шлоттербека умно и холодно, но с тихой тенью печали, а он опять сидел с шляпой в руках и не понимал, куда делись его радость и ее ласковая теплота. Она меж тем усадила золовку на стул и вернулась на свое прежнее место. Лучше оставить ее здесь – тихо сказала она, – не то она опять заволнуется и наделает глупостей. – Я и сама не знаю, отчего я дала вам говорить прежде, я устала немного. Надеюсь, вы не истолковали этого ложно. Мое давнишнее твердое решение – не менять больше моей жизни. Мне почти сорок лет, а вам, наверно, уже за пятьдесят. В эти годы люди благоразумные не вступают больше в брак. Я к вам расположена и благодарна вам, как доброму соседу, и эти отношения могут продолжаться, если желаете. Но этим и ограничимся, иначе только хлопот себе наживем.
Шлоттербек печально, но ласково смотрел на нее. Ему оставалось только, подумал он, исполнить ее желание и уйти. Но сияние, которое он четверть часа тому назад видел на ее лице, еще стояло перед его глазами тихим, прекрасным отблеском позднего лета и поддерживало его желания. Не будь этого сияния, он был бы удручен, но без сожаления пошел бы своей дорогой. Теперь же ему казалось, что счастье доверчивой птичкой уже сидело на его руке, но он упустил момент, когда можно было поймать его. А птицы, бывшей уже так близко, невозможно лишиться без страстной надежды на новый случай поймать ее. Кроме того, хотя его и злило, что она ускользнула от него, но после того, как она слушала его объяснения, озаренная таким мягким светом, – он любил ее гораздо больше, чем еще час тому назад. До этого он полагал, что хлопочет о приятном, выгодном браке, по расчету, но за этот тихий вечерний час он действительно по уши влюбился, и уйти просто с хладнокровным сожалением и дружеским «прости» – уже было немыслимо для него.
