Например, он мог справиться о цене чьих-либо сапог, которые ему понравились. Жену одного адвоката, искупавшую неведомые грехи своих предков, врожденным отсутствием указательного пальца на левой руке, и всякими усилиями и стараниями скрывавшуюся этот незаслуженный недостаток, он спросил однажды с искренним участием, где и когда она потеряла свой палец. Человек, боровшийся за свое существование и ведший большие дела в разных концах света, не мог понять, что нельзя спрашивать у судьи, сколько стоять его штаны. Он научился, правда, блюсти осторожность и вежливость в обращении с людьми, он знал, что некоторые народы не потребляют свинины, или голубей, что среди русских, армян и турок принято избегать искреннего исповедания веры, но что в центре Европы существуют общественные круги и сословия, где открыто говорить о жизни и смерти, о еде и питье, о деньгах и здоровье считается невежеством, – этого наш выродившийся герберсауед не знал, подобных золотых жизненных правил не дали ему ни Америка, ни Россия. В сущности, ему было безразлично, довольны ли были им, или нет, так как он предъявлял очень мало требований к людям, гораздо меньше, чем они к нему. Он шел навстречу всяким добрым начинаниям и содействовал им сообразно с обстоятельствами. Его вежливо благодарили, являлись к нему с новыми предложениями, но уходили неудовлетворенные, так как ждали обыкновенно золота и банковых билетов в тех случаях, когда получали от него серебро и медь. К счастью, он ничего об этих пересудах не знал, и долгое время жил в приятной уверенности, что если он и не очень любим и популярен, то, во всяком случай, вполне безупречный и желанный согражданин.
Направляясь в город, несколько раз в день, Шлоттербек проходил мимо хорошенького домика, в котором тихо и уединенно жила фрау Энтрис, вдова судебного пристава, со своей молчаливой придурковатой золовкой. Эта прекрасно сохранившаяся, еще полная жизни вдова, могла бы очень приятно и содержательно использовать свою свободу и небольшое состояние. Но помехой к тому был отчасти ее собственный характер, отчасти мнение, которое сложилось про нее в Герберсау. Она была родом из Бадена, и уже из уважения к ее всеми любимому супругу, к ней отнеслись было очень радушно и с интересом. Но с течением времени о ней пошли нехорошие слухи, корни которых лежали в ее чрезмерной бережливости. В людской молве черта эта претворилась в злобную скупость, и так как молодая женщина не пришлась по душе местному обществу, то в разговорах о ней одна подробность нанизывалась на другую, и она прослыла не только скрягой и скопидомкой, но и злой ведьмой. Сам судебный пристав, никогда про свою жену словом худым не обмолвился, но ни для кого не было тайной, что веселый, общительный, он ищет по вечерам отдыха и утехи не дома, подле своей жены, а за кружкой пива в гостиницах «Лебедь» и «Жеребенок». Не то, чтобы он стал пьяницей. В порядочном обществе Герберсау не было пьяниц вообще. Но добрую часть своего досуга, он стал проводить в пивной и днем тоже забегал часто выпить кружку другую. Несмотря на плохое здоровье, он до тех пор вел этот образ жизни, пока врач и начальство не убедили его отказаться от утомительной службы и выйти в отставку в интересах своего здоровья. Но с выходом в отставку, здоровье его ухудшилось, и все были того мнения, что жена отравила ему семейную жизнь, и с самого начала повинна была в гибели этого милого человека. Когда же он умер, на вдову обрушилось всеобщее негодование. Она осталась одна со своей золовкой и не было подле нее ни подруги, которая утешила бы ее, ни мужчины, который бы ее защитил, хотя, кроме дома, совершенно свободного от долгов, у нее было еще и небольшое состояние. Нелюбимая вдова, однако, не очень, по-видимому, страдала от своего одиночества. Свой дом, хозяйство, чековую книжку и сад она содержала в полном порядке, и дел у нее было вдоволь, так как золовка страдала тихим помрачением рассудка, и только и делала, что глазела по сторонам, и проводила дни в тихом бормотании, почесывании носа и частом разглядывании старого альбома. Дабы пересуды о фрау Энтрис не прекратились и после смерти ее мужа, обыватели Герберсау выдумали, что она держит несчастное существо в черном теле, в ужасном заточении. Слабоумная, мол, голодает, исполняет самую черную работу, спит в грязном, никогда не проветривающемся чулане, терпит жар и холод, и долго, конечно, не протянет, что собственно и входит в намерения и цели Энтрис. Так как слухи эти становились все упорнее, то власти сочли долгом сделать кое-что со своей стороны, и в один прекрасный день к фрау Энтрис, к изумлению ее, явился городской голова в сопровождении старшего городского врача, сказал несколько внушительных, строгих слов по поводу ответственности, выразил желание посмотреть, где больная живет и спит, какую работу исполняет, что ест, и закончил угрозой, что если что не так окажется, то больную придется поместить в городскую больницу, разумеется, за счет фрау Энтрис. Она холодно выслушала и ответила, что они могут осмотреть дом и все проверить: золовка ее тиха и безвредна, а если в городе преувеличивается ее слабоумие, то исходит оно из другого источника; если же больную переведут в другое место, то ей это будет лишь приятно, но, конечно, за счет города, и она сомневается, чтобы несчастной было лучше где-либо, чем у нее. Осмотр показал, что больная ни в чем недостатка не терпела, была прилично и опрятно одета, и когда ее ласково спросили, не желала ли бы она переехать в другое место, где ей будет очень хорошо, она страшно перепугалась и с мольбою ухватилась за свою невестку. Врач нашел, что она питается прекрасно, никаких следов тяжкой работы не обнаружил, и оба вместе с городским головою ушли сконфуженные.
Что касается скупости фрау Энтрис, то об этом можно судить по-разному. Характер и образ жизни беззащитной женщины порицать очень легко. Что она была бережлива, это не подлежало никакому сомнению. Она питала глубокое почтение не только к деньгам, но и ко всякому добру и к каждой маломальской ценности, и каждая трата стоила ей горького усилия, а бросить что-нибудь, или по недосмотру лишиться чего-либо было для нее невозможным. У нее до сих пор еще не заживаемой болью скорбело сердце о деньгах, которые муж ее прогулял по ресторанам, и это, вероятно, и было причиной супружеского разлада. Тем ревностнее старалась она расчетливостью и рачительностью возместить, по мере возможности, все, что так легкомысленно промотал ее муж. Когда он умер, и ужасные траты прекратились, и ни один грош не уплывал больше зря из дома, и можно было часть процентов ежегодно прибавлять к капиталу, благоразумная хозяйка познала, наконец, позднее счастье и отдыхала душою. На себя она ничего, кроме самого необходимого, не тратила, даже бережливее стала прежнего, но сознание, что теперь бережливость ее приносить ощутительные плоды, сообщало ей тихую удовлетворенность, которой она ни в коем случае не намерена была опять рисковать. Но совсем особую радость и отраду испытывала фрау Энтрис, когда ей удавалось обратить в ценность что-либо бесценное, найти, обрести что-либо, использовать что-либо брошенное, каким-нибудь образом применить вещь всеми отвергнутую. Страсть эта вовсе не направлена была исключительно на личную выгоду. Мысли и желания ее выходили также из круга необходимых потребностей и поднимались в область эстетики. Фрау Энтрис вовсе не чужды были тяготения к роскоши и красоте. Она очень даже ценила изящество и комфорт, но только это не должно было стоить денег. И одевалась она, хотя в высшей степени скромно, но опрятно и мило, и с тех пор, как во владение ее вместе с домиком перешел и клочок земли, ее потребность красоты и радости нашла благодарную цель. Она стала ревностной садовницей.
Август Шлоттербек, проходя мимо забора своей соседки, каждый раз с удовольствием и тайной завистью заглядывал в скромный хорошенький садик тихой вдовы. Отлично возделанные овощные гряды аппетитно окаймлены были пореем и клубникой, а также и цветами, и розы, левкои, желтофиоль и резеда сулили, казалось, непритязательное, самим собою довольствующееся счастье. Не легко было добиться такой растительности на крутом косогоре, на безнадежно-бесплодной песчаной почве. Тут страсть фрау Энтрис проявила и все еще продолжала проявлять чудеса. Она сама натаскала из леса чернозема и листьев, по вечерам ходила по следам ломовых телег, возивших камни, и подбирала хорошеньким совком бесценный навоз, беспечно брошенный на дороге лошадьми и их хозяевами. За домом она заботливо складывала в кучу картофельную шелуху, всякие отбросы, которые, разложившись, к ближайшей весне обогащали соками тощую землю. Принесла из леса диких роз, рассаду ландышей и подснежников и в течение зимы взращивала их в комнате и в погребе. Смутное томление по красоте, благоухающее в каждой человеческой душе, радость, которую доставляло ей использование доступных даром вещей, и, быть может, также бессознательно тлевшее в ней чувство неудовлетворенной женственности – сделали из нее отличную садовницу. Шлоттербек, ничего про свою соседку не знавший, каждый день с уважением поглядывал на чистые клумбы и дорожки, любовался свежей зеленью овощей, нежными розами, воздушными пионами и колокольчиками. Когда же дул легкий ветерок и нес ему вдогонку сладкий аромат сада, он с возрастающей благодарностью радовался этому приятному соседству, тем более, что бывали часы, когда он сознавал, что пустить вновь корни в родном городе вовсе не легкое дело, и он чувствовал себя одиноким и немного разочарованным. Когда он при случае осведомился у знакомых про свою соседку, он услышал историю покойного судебного пристава и много резких суждений о его вдове. И долго после того, глядя на мирный домик в саду, он изумлялся тому, что столь привлекательная, милая обитель может вмещать столь низкую душу. Но однажды утром он впервые увидел ее за низкой оградой и заговорил с нею. До того дня она обыкновенно ускользала в дом, завидев его издали. В этот раз, наклонившись над грядой, она в усердии своём не услыхала его шагов, и он остановился у ограды, вежливо снял шляпу и приветливо поздоровался с ней. Она ответила, почти нехотя, но он не торопился уходить, и спросил:
