На родине, между тем, стали забывать эмигранта. В то время умер его двоюродный брат и право пользования бабушкиным наследством должно было перейти к Августу. Когда ему сообщили об этом и предложили откликнуться, он ответил отказом от наследства в пользу сирот умершего. Но совершив этот благородный поступок, он снова исчез и не только не ответил на благодарственное письмо опекуна, но и вовсе никаких признаков жизни не подавал. Предполагали, что он все-таки жив, но не говорили о нем, тем более, что молодое поколение и не знало его. И таким образом, все более и более угасала память о нем, по крайней мере, вне круга наиболее близких родственников. Его все больше и больше забывали, а сам он с некоторых пор все больше приближался мысленно к своей далекой родине, где никто из друзей его юности и не чаял больше увидать его вновь.
Мысли и размышления о родном городе стали, наконец, тяготить Шлоттербека, и в один прекрасный день он с быстротой и решительностью прежних лет принял решение продать фабрику, почти не приносящую дохода, и покинуть страну, всегда остававшуюся ему чужой. Скоро, решительно, но без спешки и опрометчивости, продал он фабрику, дом, обстановку, капитал перевел в южно-германские банки, снялся с якоря и через Венецию и Вену поехал в Германию.
С удовольствием пил он баварское пиво на пограничной станции, впервые после долгих лет. Когда же зазвучали знакомые названия городов и говор спутников все больше и живее стал напоминать Герберсау, путешественником, к его собственному изумлению, овладела сильная тревога и он внимательно вслушивался в выкрики станционных названий, и всматривался в лица входивших пассажиров, находя в них знакомые, почти родственно-милые черты. Наконец, поезд стал спускаться в долину, где у подножия покрытых сосновым лесом гор лежал у реки небольшой городок, за каждым поворотом дороги выявлявшийся ближе, больше и отчетливее.
Все было так же, как и много лет назад. Тоска давила путешественника и ему вспомнились вдруг разные случаи из детства и школьных лет, которые он давно позабыл. Действительное существование всего этого мира, реки и башенки ратуши, улиц и садов, укором встало перед ним, укором в том, что он так долго не думал обо всем этом и вычеркнул из своего сердца. Но это необычайное и томившее его волнение длилось недолго, и на вокзале Шлоттербек вышел из вагона со своим красивым, желтым, кожаным саквояжем с видом человека, который едет куда-то по делам и рад случаю повидать вновь знакомое уже по прежним поездкам место. На вокзале он увидел служащих трех гостиниц, и это произвело на него впечатление прогресса и процветания. У одного выведено было на фуражке название старой гостиницы «Лебедь», которую Шлоттербек помнил еще, и он передал ему свой багаж и направился в город один, пешком.
Хорошо и просто, но несколько по иноземному одетый приезжий, сам того не замечая, привлекал к себе внимание на своем медленном пути. К нему вернулось знакомое ему дорожное настроение, радостная жажда наблюдений, и он внимательно разглядывал родовое гнездо и не торопился с приветствиями, расспросами и личными встречами. Он пошел изменившейся несколько вокзальной улицей к реке, на зеленой глади которой, как и в прежнее время, плавали гуси. Как когда-то смотрелись в нее неопрятные здания, стены домов и крохотные садики… Затем, перейдя мост, направился неизменившимися, бедными узкими переулками к месту, где стоял некогда кожевенный завод Шлоттербеков. Но он тщетно искал высокий дом с фронтоном и большой сад с дубильными ямами. Дом исчез, и сад и площадь, на которой находился кожевенный завод, были застроены. Он отошел, несколько смущенный и неприятно удивленный и направился к рыночной площади, которую нашел в прежнем виде, только поменьше, как будто, и ратуша тоже не показалась ему такой большой, какой она сохранилась в его памяти. Но зато церковь заново была отстроена и деревья перед нею были не прежние, а молодые хотя и уже с весьма почтительными верхушками.
Шлоттербек решил, что для первого раза видел достаточно и без труда нашел дорогу к «Лебедю», где спросил хороший обед и приготовился к первой сцене узнавания. Но прежних хозяев гостиницы сменили новые люди и с ним обошлись, как с желанным, но чужим гостем, что ему было очень приятно. Тут лишь он заметил также, что говор его и произношение, которые он все эти годы считал чисто швабским, едва изменившимся, звучали здесь чуждо и странно, и кельнерша понимала его с трудом. Показалось странным также, что он отказался от поданного ему салата и спросил другой, который сам заправил и, вместо сладкого мучного блюда, без которого не обходится в Герберсау ни один десерт, спросил варенье и съел полную банку. Когда же он, поев, придвинул к себе второй стул и положил на него ноги, чтобы отдохнуть немного, хозяева и гости сильно изумились. Один гость, за соседним столом, возмущенный этим иноземным обычаем, встал, вытер стул носовым платком и сказал:
– Я и забыл вытереть. Кто знает, быть может, и тут чьи-то грязные сапоги лежали. Другие тихо смеялись, но Шлоттербек лишь мельком взглянул в их сторону, скрестил руки и невозмутимо предавался процессу пищеварения…
Час спустя он встал и опять обошел весь город. С любопытством заглядывал он в окна лавок и мастерских, искал оставшихся в живых стариков, уже в его время бывших стариками. Но в этот день встретил лишь учителя, у которого выводил когда-то на доске первые свои буквы. Ему должно было быть уже далеко за семьдесят, он сильно постарел, вероятно, уже и на службе не состоял, но выглядел еще бодрым и довольным. Шлоттербек хотел заговорить с ним, но его все еще удерживало опасение бури приветствий и рукопожатий. Он пошел дальше, никому не кланяясь, разглядываемый многими, никем не узнаваемый, и провел первый день на родине как иностранец и незнакомец.
Но если люди не заговаривали с ним и не приветствовали его, то тем понятнее и убедительнее говорил сам город со своим блудным сыном. Всюду, правда, были перемены, всюду было много нового, но общий вид городка не изменился и ласково, по-матерински глядел на приезжего, и ему хорошо и спокойно было на душе, и десятки лет чужбины, путешествий и приключений так странно потускнели, слились и растаяли в памяти, словно все было лишь кратковременной отлучкой, небольшим окольным объездом.
Он делал дела здесь и там, зарабатывал деньги, женился на чужбине, потерял жену, знавал радости, знавал и горе, но частью чего-то и дома он сознавал себя лишь здесь, и в то время, как со стороны на него смотрели, как на чужого, даже как на иностранца, он сам чувствовал себя в родной стихии, слитым с этими людьми, улицами и домами. Размышления эти вызвали в нем тихую грусть. Вместо того, чтобы иметь здесь свой дом, работу, семью и потомство, он лучшие свои годы растратил на чужбине и ни новой родины не обрел, ни на старой не пустил корней. Но он не давал этим чувствам власти над собой, лишь тихо внимал им, не возражая внутренне, но в то же время думал, что он вернулся не слишком еще поздно, что впереди у него достаточно времени, чтобы опять стать герберсауэцем и осесть на родной земле.
Разные новшества в городе понравились ему. Он вполне одобрил газовое освещение и новое школьное здание. Наиболее значительные торговые предприятия находились еще, очевидно, в руках местных жителей, прирост же пришлых людей можно было ясно подметить лишь среди рабочих. Прежний патриархальный уклад жизни, очевидно, сохранился еще и можно было надеяться, что вернувшийся на родину после долгого отсутствия обживется скоро и освоится с обычаями и нравами родной страны. Словом, на одинокого и праздного пока человека, родина, облик которой за годы, проведенные на чужбине, не искажался тоскливыми воспоминаниями, – веяло ласковыми тихими чарами, против которых оказалась бессильной его неиспорченная и неискушенная душа. В гостиницу он вернулся в сумерки, в хорошем настроении и не раскаивался в том, что предпринял это путешествие. Он решил остаться здесь на некоторое время и, если первые приятные впечатления не рассеются, и совсем обосноваться здесь.
