Среди всего этого обывательского достоинства грешник с каждым мгновением все ниже и ниже падал в собственных глазах. Он чувствовал, что проступок его исключил его из этого и каждого другого почтенного круга и поставил его на ряду с негодяями, бесчестными людьми, с которых не снимают портретов, не ставят под стекло и в гостиные порядочных людей. В больших стенных часах, так называемом регуляторе, равнодушно и невозмутимо раскачивался модный маятник. Ладидель ждал уже долго, долго, когда часы вдруг тикнули и вслед затем раздался глубокий, красивый, полный удар. Бедняга испуганно вздрогнул, и в тот же миг против него в дверях показался нотариус. Он не обратил внимания на поклон Ладиделя, но тотчас же повелительно указал ему на стул, сел и сам и спросил:

– Что привело вас сюда?

– Я хотел, – начал Ладидель – я бы, я был бы… И громко икнув, бухнул: – Я хотел вас обокрасть.

Нотариус кивнул головой и спокойно сказал:– Да вы и действительно меня обокрали, я уже знаю. С час тому назад я телеграмму получил. Вы, стало быть, взяли один из билетов?

Ладидель, вместо ответа, вынул из кармана ассигнацию и подал ее ему. Нотариус взял ее в руки, повертел и пристально поглядел на Ладиделя.

– Как-же это так? – так скоро нашли возможность уплатить?

– Нет, это тот же билет, который я взял. Я сам не воспользовался.

– Чудак, вы, Ладидель. Я тотчас догадался, что деньги взяли вы. Никто другой этого сделать не мог. Кроме того, мне рассказали вчера, что вас видели в воскресенье вечером на празднике, в неприличной компании. Одно с другим, верно, имеет связь?

И Ладидель должен был все рассказать. Несмотря на все усилия утаить самое позорное, оно, помимо его воли, выплыло наружу. Старик, изредка лишь, вставлял краткие вопросы, задумчиво слушал, от времени до времени взглядывая на исповедавшегося, и опять опускал глаза, чтобы не смущать его. Наконец он встал, прошелся по комнате. Рассеянно взял в руки одну из фотографий и неожиданно протянул ее сгорбившемуся в кресле, подавленному горем, преступнику.

– Вот, сказал он, это директор большой фабрики в Америке. Мой племянник. Не надо никому болтать про это. Молодым человеком он при таких же обстоятельствах украл тысячу марок. Выдал его родной отец. Осудили его, посадили в тюрьму, а потом он уехал в Америку.

Он замолк, и опять заходил по комнате.

Ладидель смотрел на портрет статного, красивого мужчины и находил утешение в том, что и в этом почтенном семействе совершен был ложный шаг, и грешник чего-то добился в жизни и на одной доске стоит с праведными, и портрет его красуется среди портретов беспорочных людей. Нотариус меж тем надумал какое-то решение и подошел к Ладиделю, с робостью смотревшему на него. Он сказал почти ласково: – Мне жаль вас, Ладидель, мне кажется вы не дурной человек, и надеюсь, опять выберетесь на честный путь. Я даже мог-бы, пожалуй, оставить вас у себя, но это невозможно. Это для нас обоих было-бы неприятно и противно моим убеждениям. Другому нотариусу я вас тоже рекомендовать не могу, хотя и верю искренне в ваши добрые намерения. История эта, стало быть, останется между нами. Я никому ничего не скажу.

Ладидель несказанно обрадовался такому человеческому отношению к его беде. Но ему отказывали от места, ближайшее будущее было для него темным и он растерянно и жалобно сказал:

– Но что же я теперь стану делать?

– За что-нибудь другое возьмитесь! – ответил нотариус и улыбнулся.

– Будьте искренни, Ладидель, и скажите, выдержите вы весною государственный экзамен? Видите, покраснели. Если бы еще за зиму подналегли на занятия, то и в том случай едва бы справились. Я и без того, давно уже собирался переговорить с вами об этом. Теперь как раз удобный случай. Я убежден, быть может в душе и вы того же мнения, что вы ошиблись в выборе призвания. Не годитесь вы в нотариусы, и вообще для чиновничьей службы не годитесь. Представьте себе, что вы провалились на экзамене и подыщите себе другое занятие, которое вам больше подойдет. Быть может, не поздно еще коммерческому делу поучиться, но это вы уже с отцом вашим рассудите. Жалование ваше я завтра пошлю вам. Если в конторе остались кое-какие вещи ваши, то возьмите их теперь же. И вот еще что: отец ваш, разумеется, все должен узнать.

Ладидель тихо сказал да, и опустил голову.

– Самое лучшее будет, если вы сами ему это расскажете. Непременно сделайте это, не откладывайте, того что я должен написать ему. Лучше всего, завтра же поезжайте домой. А теперь, прощайте. Посмотрите мне в глаза. И не поминайте лихом. Если дадите о себе как-нибудь весть, буду рад. Ну, не унывайте и глупостей больше не делайте. Прощайте, отцу поклон мой передайте.

Он протянул растерявшемуся юноше руку, крепко пожал его руку и, не давая ему благодарить, подтолкнул его к дверям.

Очутившись на улице, Ладидель подумал, что ему дальше делать. В конторе у него осталась лишь пара черных нарукавников. Он ими не дорожил, и предпочел никогда больше туда не показываться и избавить себя от тягостного прощания с товарищами. Как он ни был удручен и как ни пугала его поездка домой, свидание с отцом и ближайшее будущее вообще, в глубине души он признателен был и почти радовался тому, что избежал позора и ужаса судебного преследования. Он медленно шел по улице, и мысль о том, что у него нет больше впереди экзаменов, отрадным, светлым лучом проникла в его душу, жаждавшую покоя и тишины, после тревожных переживаний минувших дней. И мало-помалу охватывало его чувство непривычного удовольствия от свободного скитания по городу в будничный день, и в этот час. Он останавливался перед витринами магазинов, разглядывал извозчичьих лошадей на углах, смотрел в нежно-голубое осеннее небо, и целый час упивался нечаянной радостью праздничного отдыха и свободы. Затем, мысли его вернулись в прежний тесный круг, и когда он опять, угнетенный, и печальный, огибал угол улицы, недалеко от своего дома, надо же было ему еще встретить красивую, молодую женщину, которая показалась ему похожей на фрейлейн Марту Вебер. И опять все пережитое камнем легло на его сердце, – его неудавшиеся и смешные попытки в области любви, – и он представлял себе, что подумала и сказала бы Марта, если узнала бы всю его историю. Теперь только пришла ему в голову мысль, что отъезд отдаляет его не только от службы и будущего, но также и от любимой девушки. И все из-за этой Фанни. Чем яснее это становилось для него, тем сильнее разгоралось в нем желание проститься с Мартой перед отъездом. Написать ей он не мог и не хотел. Сделать это можно было только через Фрица Клейбера. И не дойдя до дома, он повернул обратно и пошел в его парикмахерскую.

Фриц сердечно обрадовался ему, но Ладидель в двух словах сообщил ему, что, по чрезвычайным обстоятельствам, должен оставить службу и уехать.

– Не может быть! – огорченно воскликнул Фриц. – Но тогда мы, по крайней мерь, должны еще побыть вместе немного. Кто знает, когда свидимся опять. Когда ты уезжаешь?

Ладидель подумал.

– Завтра укладываться надо. Послезавтра тогда.

– Я постараюсь освободиться завтра пораньше и приду к тебе, если хочешь.

– Хорошо. А когда пойдешь к невесте, передай от меня поклон. Всем, понимаешь?

– Конечно, но отчего бы тебе самому туда не сходить?

– Ах, куда уже теперь… До завтра, стало быть.

Однако и этот, и весь следующий день он раздумывал, не пойти ли ему, в самом деле, туда. Но не находил в себе отваги на это. Что он мог сказать? И как мог он объяснить свой отъезд? Кроме того, в этот второй день, ему до жути страшно стало от предстоящей поездки домой и всего позора, к которому он шел навстречу. Он не укладывался, у него не хватило даже духу предупредить хозяйку о своем отъезде. И вместо того, чтобы делать необходимые приготовления, он сидел и исписывал листы черновиками письма к своему отцу.

«Дорогой папаша! Нотариус в моих услугах больше не нуждается…

«Дорогой папаша, так как я не совсем подхожу для профессии нотариуса…

Не легко было осторожно и ясно сообщить самое ужасное. Сочинить письмо, казалось, однако, легче, чем поехать домой и сказать: «Вот я, меня прогнали…»