– Ты понимаешь, – объяснила тётушка, – есть у армян такое «мусорное словечко»: ара (этакое разговорное обращение, как бы привлекающее к себе внимание у собеседника, схожее по смыслу с русским: эй, слушай). Так вот, за весь вечер ты ни разу не употребил это простолюдное выражение. Это меня и подкупило…

Ещё больше рассмеялся хозяин дома.

– А что тебя так развеселило? – на сей раз удивилась тётушка.

Отсмеявшись вдоволь, он успокоился и пояснил:

– Тётя-джан, это моё любимое слово! Я часто его использую. Но оно подходит только при обращении к мужчинам, а в тот день за столом мужчин не было, были только женщины…

Этого тётушка, слава богу, не учла…

⚜

Историю, которая сейчас по аналогии мне вспомнилась, поведал мне один старый человек. Ну, старый как… Это в моей юности он казался мне старым, а сейчас-то я уж и сам, наверное, гораздо старше него тогдашнего.

А он, в свою очередь, рассказал мне о своей юности, о своём сватовстве. И рассказ его, приблизительно, прозвучал так…

Жила в нашем городе очень благочестивая семья. Семья такая, что во всех отношениях была примером. И так я хотел породниться с ними, что почему-то был уверен, что непременно женюсь на одной из их дочерей. Тем более, и девушки были красивые, ладные, одна другой милее. Погодки были, все трое на выданье. Вот какую из них выбрать, на ком остановиться – не знал. Прихожу однажды к ним в дом – с их отцом у меня дело общее было – сижу за столом, и как бы невзначай, говорю старшей:

– Принеси мне полстакана воды.

Она с готовностью идёт и приносит мне полный стакан. Хорошая, студёная вода, но целый стакан, а я-то попросил половину…

Время выждал, прошу вторую, среднюю:

– Принеси мне, – говорю, – полстакана воды.

Ещё так и голосом выделяю, что именно половину, не целый. И эта приносит полный. Хорошая вода, чистая, холодная. Ничего не скажешь. Но стакан до краёв.

Ещё переждал, третьей сестре говорю:

– Принеси мне полстакана воды.

Эта выходит и приносит ровно половину. Вот к ней и посватался я вскорости, потому что жена мужа слушать должна. Всегда и во всём! Вот так с ней всю жизнь и живём в мире и понимании…

Рассказал мне хозяин дома про то своё сватовство и зашаркал из комнаты. А жена его, видимо, та самая третья сестра-избранница из далёкого прошлого, провожает мужа взглядом, подсаживается ко мне поближе и, лукаво подмигнув, заговорческим тоном шепчет:

– А знаешь, как тогда так вышло? А я расскажу. Просто вода в доме закончилась, а к колодцу идти не хотелось – вот и налила ему сколько было, точь-в-точь на полстакана хватило.

Беззвучно затряслась в смехе, а потом, спохватившись, кладёт свою ладонь на мою руку и, строго заглянув в глаза, добавляет:

– Только ему не говори! А то расстроится, того гляди, передумает ещё …

Я пообещал, что тайну эту сохраню. Сколько лет прошло – уж и не сосчитать, а я вот только сейчас и проболтался…

⚜

Маме, с любовью и благодарностью…

Мои деды охотились. Свидетельства экзотического досуга дошли до нашего времени на пожелтевших страницах семейных альбомов, деревянных муляжах настенных «охотничьих трофеев», в воспоминаниях потомков, и запечатлённого на фотографиях охотничьего пса Томика. Страсти их я не разделяю, не разделял и в ту пору, о которой вспоминаю сейчас, но тогда это было не по убеждениям, а по малолетству сознания. Тогда, да и сейчас, воспринимаю я упоминания об этом увлечении, лишь как данность, отпечатавшуюся в памяти: лошадь, запряжённую в повозку с силуэтами близких моих предков – как мужчин, так и, как это ни странно, женщин – с длинноствольными ружьями наперевес. Много ли подстрелили они из того оружия – об этом история умалчивает, но «компрометирующий» фотофакт остался. Позже, знаю, какое-то из тех ружей было экспроприировано большевиками в двадцатых, другое – централку, бескурковку – постигла схожая участь во время фашистской оккупации в сороковых. Знаю, что одного из моих дедов с тех далёких фотографий взорвал чужеземный «охотник» – немецкий бомбардировщик3 – а с какими-то из них я всё же успел повстречаться при их жизни в образе вполне себе благонравных и мирных стариков…

Но, в общем и целом, те времена канули задолго до моего рождения, и чаще я уже общался со следующими поколениями моих родственников.

И вот однажды мой дядя сказал мне:

– Пойдешь со мной на охоту?

Пойти на охоту? Ну у какого подростка не захватит дух от такого предложения! Взращенный на романтических образах ку́перских «следопытов», «пионеров», «зверобоев»4 – мог ли я не мечтать о чём-то подобном! Сейчас-то уже я думаю, что дядя тогда шутил. Он вообще большой шутник, балагур и выдумщик на всякие такие неординарности. К тому же, сейчас мне кажется, что дядя, по доброте своей душевной, вообще не мог бы хотеть кого-то убить, даже на охоте: в своё время родители его бежали от турецкого ятагана, доро́гой смерти бежали они десятки километров5. Уж столько трупов, крови, растерзанных тел, сколько пережили они – это должно было бы отвратить всё их грядущее потомство от любого желания насилия. Но это я сейчас так думаю. А тогда и ружья-то у дяди я что-то не припомню. Патроны охотничьи были – разноцветные яркие красные, зелёные, жёлтые картонные гладенькие цилиндры с дробью внутри, мне нравилось перебирать их руками, поглаживая пальцами лоснящиеся гильзы и любоваться ими, расставленными стройными рядами на столе – а, собственно, оружия я не видел, по-моему, никогда. Но когда дядя сказал мне об охоте, у меня и мысли не возникло, что приглашение его может быть несерьёзным.

Возвращаюсь домой, распираемый от такого неожиданного предложения и всё представляю себя в засаде, в каких-нибудь кустах, с винтовкой в руках, выжидающим добычу… Ни дать, ни взять – «Томек в стране кенгуру»6. Прибегаю, всё ищу подходящий момент, чтобы похвастаться невероятной новостью маме. Мама на кухне, моет посуду. Я, с напускным равнодушием и «обыденностью» сообщения:

– А дядя предложил мне пойти с ним на охоту…

Мама поворачивается ко мне, взгляд внимательный:

– А ты мог бы охотиться?

«А что тут такого сложного, – подумал я. – Главное, чтобы меня научили, как заряжать ружьё – ружья-то настоящего я в жизни в руках не держал. Научат заряжать, а дальше всё просто: совместить цель между прорезью и мушкой, выдохнуть, замереть и плавно нажать на курок, и все дела…».

Так подумал я, но не ответил сразу – что-то насторожило меня в маминой интонации. Не в самих словах, а в том, как задумчиво, что ли, спросила она меня об этом.

– А ты мог бы охотиться? – повторила она. – Прицелиться и выстрелить в животное? – добавила она.

И потом, пока я мешкал, ещё вдогонку:

– … выстрелить в живое?

Я отчётливо помню, как пересохло во рту. Мы стояли на кухне, из крана текла вода, что-то там полоскалось в мойке. Но мама обернулась ко мне и внимательно смотрела, даже не на меня, а как-то сквозь. Но сквозь именно меня, а не просто в пространство – пронизывающе, изучающе… Я не мог собраться с ответом, мысли расползались, не оформлялись в слова, а мама так же задумчиво, так же не мне, а просто продолжая размышлять вслух, вновь, как по очередному кругу перебирая чётки, повторила всё, что сказала до того:

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.