И последний вопль его, как передает его нам Иоанн, именно таков: «Свершилось» – ничего больше.

При чтении Евангелий – в особенности того, что было написано самим Иоанном, или кем-нибудь из ранних гностиков, принявшим на себя его сан и его имя, – я вижу, как фантазия постоянно берет у него верх надо всем, что это – основа всей его духовной и материальной жизни. И дальше, я вижу, что для Христа фантазия была только одним из видов любви; любовь же была владычицей в полном смысле слова.

Недель шесть тому назад врач разрешил мне есть белый хлеб вместо грубого черного или бурого хлеба – нашей обычной тюремной пищи. Для каждого это лакомство. Для меня же это так много, что я после каждой еды осторожно подбираю все крошки, оставшиеся на моей оловянной тарелке или упавшие на грубую скатерть, которою покрывается стол, чтобы не загрязнить его.

Я делаю это не из голода – теперь мне дают есть совершенно достаточно, а просто затем, чтобы ничего не пропадало из того, что дается мне. Так следовало бы поступать и с любовью.

Христос, как все обаятельные личности, обладал даром не только сам говорить прекрасное, но также и других заставлять говорить себе прекрасное.

Я люблю историю, которую рассказывает Марк о греческой женщине: когда Христос, чтобы испытать ее веру, сказал ей, что он не может отдать ей хлеб детей Израиля, она ответила ему: «И щенки – ηυναρια – едят под столом крохи, падающие от детей».

Большая часть людей живет для любви и восхищения. Мы должны бы жить любовию и восхищением. Если нам выказывают любовь, мы должны бы сознавать, что мы совершенно недостойны ее. Никто не заслуживает быть любимым.

Тот факт, что Бог любит людей, доказывает, что в божественном распределении идеальных благ написано, что вечная любовь должна быть дарована вечно недостойному, или же, если эта мысль слишком горька, можно сказать так: каждый заслуживает любви, только не тот, кто думает, что он заслуживает ее.

Коленопреклоненно следовало бы принимать таинство любви; и «Domine, non sum dignus» («Господи, я недостоин») должно быть на устах и в сердце тех, кто приемлет его.

Если я когда-либо еще напишу новое художественное произведение, у меня существуют две темы, о которых и в которых мне хотелось бы высказаться.

Во-первых, «Христос как предвестник романтического движения в жизни»; во-вторых, «Жизнь художника, рассматриваемая в ее отношении к поведению».

Первая тема, разумеется, очень завлекательна; потому что в Христе я усматриваю не только существенные признаки высшего романтического типа, но также и неожиданность и даже прихотливость романтического темперамента. Он нашел слово.

Дети представлялись ему образцом, к которому надо стремиться. Он указывает на них как на пример для родителей; по-моему, это и есть главное назначение детей, если только совершенное может иметь цель.

Данте описывает человеческую душу, как она выходит из рук Творца, «плача и смеясь, как маленькое дитя». И Христос признавал также, что душа каждого должна быть, «как девочка, что резвится, плача и смеясь…» – «guisa di fanciulla che piangendo e ridendo pargoleggia».

Он чувствовал, что жизнь переменчива, текуча, деятельна и что она умирает, когда ей стараются придать стереотипную форму.

Он понимал, что людям не следует слишком серьезно относиться к материальным вопросам дня, что в непрактичности есть что-то великое и не надо слишком много заботиться о повседневном. Не заботятся птицы небесные – зачем заботиться людям…

Пленительны слова Его: «Не пекитесь о завтрашнем утре! Жизнь не больше ли пищи? И тело не больше ли одежды?»

Последнее мог бы сказать эллин; так много тут греческой мысли и чувства. Но один Христос мог сказать и то, и другое вместе, и всю жизнь свести для нас к этим немногим словам.

Его мораль всецело основана на сострадании, как оно и должно быть. Если бы Его единственные слова были: «много грехов отпустится ей, ибо она возлюбила много», то за одно такое слово стоило умереть.

Его справедливость есть справедливость чисто поэтическая, какой именно она и должна быть. Нищий попадает в царство небесное, потому что он был несчастен. Лучшего основания я не могу представить себе.

Люди, работавшие в винограднике один час прохладным вечером, получают такую же плату, как те, кто трудился весь день под палящим солнцем.

И почему бы нет? Никто, вероятно, и не заслуживал ничего. А быть может, они были совсем разные люди?

Христос не выносил этих тупых, мертвящих, механических систем, которые относятся к людям, как к вещам. Для Него законов не было, были одни лишь исключения, как будто никто и ничто на свете никогда не имели себе подобных.

Когда к Нему привели женщину, только что уличенную в прелюбодеянии, произнеся над ней тот приговор, который стоит в законе, и спросили у Него, как поступить, – Он стал чертить пальцем по земле, как будто не слышал их; и когда они снова приступили к Нему, Он поднял наконец глаза и сказал: «Пусть тот из вас, кто без греха, первый бросит в нее камень». За одно такое слово стоило жить.

Но всего более романтичен Он по духу, в том смысле, что наиболее реален, когда Ему приходится иметь дело с грешниками. Мир всегда любил святого как наивысшее приближение к совершенству Бога. Христос, силою Своего Божественного чутья, всегда любил грешников как наибольшее приближение к совершенству человека.

Его главным желанием вовсе не было исправлять народ, как не было Его главным желанием – облегчить страдания. Ему не важно было превращать интересного вора в скучного, благопристойного человека. Не высоко ценит Он Общество Вспомоществования Заключенным и другие современные благотворительные учреждения. Обращение мытаря в фарисея, конечно, не показалось бы Ему геройским подвигом.

Но Он усмотрел в грехе и страдании нечто, доселе еще не понятое никем, нечто прекрасное и священное само по себе, как ступень к совершенству.

Это кажется очень опасной идеей. Но все великие идеи – опасны.

Грешник, конечно, должен раскаяться. Но почему? Просто потому, что без этого он не был бы в состоянии сознать то, что он сделал.

Момент раскаяния есть момент освящения. Больше того: это средство изменить свое прошлое. Греки считали это невозможным. В их изречениях и афоризмах значится часто: «Сами боги не могут изменить прошлого».

Христос доказал, что самый простой грешник может сделать это; и это единственное, что он может сделать.

Если бы спросили у Христа, Он сказал бы: я вполне уверен, что блудный сын, после того как он растратил имущество с блудницами и после пас свиней, и терпел голод, и завидовал свиньям, евшим бурду, – одним лишь мигом, когда он пал на колени и заплакал, сделал все эти мгновения прекрасными и святыми.

Большинству людей будет трудно понять эту мысль. Быть может, нужно пробыть в тюрьме, чтобы постичь ее. Тогда стоит сидеть в тюрьме.

Есть что-то единственное в образе Христа. Но, подобно тому как рассвету предшествуют обманчивые мерцания и солнце порой в зимний день вдруг так ясно засветит, что осторожный крокус даст соблазнить себя, раньше времени расточив свое золото, и глупая птица станет звать свою подругу, чтобы свить гнездо на голых ветвях: так, наверное, и до Христа бывали христиане.

И мы должны бы быть благодарны за то. Жаль только – с тех пор их больше уж не было.

Есть лишь одно исключение: Франциск Ассизский. Но Бог дал ему при рождении душу поэта, и в юности, вступая в мистический брак, избрал он своей невестой – Бедность.

Ему, с душой поэта и с телом нищего, пути совершенства не казались тяжелыми. Он понимал Христа и подражал Ему. Нам нет надобности читать Liber Conformitatum, чтобы узнать, что жизнь Франциска была истинным «Подражанием Христу» – поэмой, перед которой книга, носящая то же имя, – проза.

Поистине, все очарование Христа в том, что Он подобен произведению искусства. В сущности, Он ничему нас не учит, но через общение с Ним мы становимся чем-то.