Я три раза являлся перед судом. В первый раз я был взят со скамьи подсудимых под стражу; во второй раз, как подследственный арестант, был отведен назад в тюрьму, и в третий раз я был приговорен к двухлетнему заключению. В обществе, как оно устроено теперь, нет места для меня; но Природа, чей благодатный дождь падает равно на правых и неправых, найдет для меня ущелья в горах, где могу я укрыться, и глухие долины, в чьем молчании я могу плакать спокойно.
Она осыплет ночь звездами, чтобы уверенно мог я блуждать во мраке, и ветер завеет следы моих ног, чтобы никто не мог преследовать меня. * * * В великих водах очистит меня Природа и исцелит меня горькими травами. Баллада Редингской тюрьмы I Он больше не был в ярко-красном, Но он обрызган был Вином багряным, кровью алой, В тот час, когда убил, — Ту женщину убил в постели, Которую любил. В одежде серой, в сером кепи, Меж тех, кто осужден, И он гулял походкой легкой; Казался весел он; Но не знавал я, кто смотрел бы Так жадно в небосклон. Да, не знавал я, кто вперял бы Так пристально глаза В клочок лазури, заменявший В тюрьме нам небеса, И в облака, что проплывали, Поставив паруса. Я также шел меж душ страдальных, Но круг другой свершал. Я думал о его поступке, Велик он или мал. Бедняге в петле быть, – за мною Так кто-то прошептал. О, Боже! Словно закачались Твердыни стен кругом, И небо налегло на череп, Как огненный шелом. Я сам страдал, но позабыл я О бедствии своем, Я знал одно: с какою мыслью Он между нас идет, И почему он смотрит жадно На ясный небосвод. Он ту убил, кого любил он, И вот за то умрет. * * * Возлюбленных все убивают, — Так повелось в веках, — Тот – с дикой злобою во взоре, Тот – с лестью на устах, Кто трус – с коварным поцелуем, Кто смел – с клинком в руках! Один любовь удушит юной, В дни старости – другой, Тот – сладострастия рукою, Тот – золота рукой, Кто добр – кинжалом, потому что Страдает лишь живой. Тот любит слишком, этот – мало; Те ласку продают, Те покупают; те смеются, Разя, те слезы льют. Возлюбленных все убивают, — Но все ль за то умрут? * * * Не всем палач к позорной смерти Подаст условный знак, Не все на шею примут петлю, А на лицо колпак, И упадут, вперед ногами, Сквозь пол, в разверстый мрак. Не все войдут в тюрьму, где будет Следить пытливый глаз, Днем, ночью, в краткий час молитвы И слез в тяжелый час, — Чтоб узник добровольной смертью Себя от мук не спас. Не всем у двери в час рассветный Предстанет страшный хор: Священник, в белом весь, дрожащий, Судья, склонивший взор, И, в черном весь, тюрьмы Смотритель, Принесший приговор. Не всем придется одеваться Позорно впопыхах, Меж тем как ловит грубый Доктор В их нервных жестах страх, И громко бьют, как страшный молот, Часы в его руках. Не все узнают муки жажды, Что горло жжет огнем, Когда палач в своих перчатках, Скользнув в тюрьму тайком, — Чтоб жажды им не знать вовеки, Окрутит их ремнем. Не все склонят чело, внимая Отходной над собой, Меж тем как ужас сердца громко Кричит: ведь ты живой! Не все, входя в сарай ужасный, Свой гроб толкнут ногой. Не все, взглянув на дали неба В окно на потолке И, чтобы смерть пришла скорее, Молясь в глухой тоске, Узнают поцелуй Кайафы На трепетной щеке. II Он шесть недель свершал прогулку Меж тех, кто осужден. В одежде серой, в сером кепи, Казался весел он. Но не знавал я, кто смотрел бы Так жадно в небосклон. Да, не знавал я, кто вперял бы Так пристально глаза В клочок лазури, заменявший В тюрьме нам небеса, И в облака, что плыли мимо, Раскинув волоса. Рук не ломал он, как безумец, Что посреди могил Дитя обманное – Надежду — Охотно б воскресил; Он лишь глядел на высь, на солнце И воздух утра пил. Рук не ломал он и не плакал, Приняв, что суждено, Но жадно пил он солнце, словно Таит бальзам оно, И ртом открытым пил он воздух, Как чистое вино. Шло много там же душ страдальных, Я с ними круг свершал, Мы все забыли наш проступок, Велик он или мал, За тем следя угрюмым взором, Кто петли, петли ждал. И странно было, что так просто Меж нами он идет, И странно было, что так жадно Он смотрит в небосвод, И странно было, что убил он И вот за то умрет. |
