Жизнь в ужасающей степени пренебрегает формой, ее катастрофы наступают не в должном месте и постигают не тех, кого надо. Вокруг ее комедий разыгрывается нелепый ужас, и ее трагедии кончаются фарсом. Она постоянно ранит, когда к ней приближаются; все в ней длится или слишком долго, или слишком коротко.

Расплывчатость и бесформенность всегда мешают эстетическому восприятию. Греки были народом художественным, потому что не имели понятия о бесконечном. Подобно Аристотелю, подобно Гёте, после того как он прочел Канта, стремимся мы к твердому, осязательному, и ничто, кроме осязательного, не может нас удовлетворить.

Кто находит различие между телом и душой, не имеет ни того, ни другого.

Не будь бедные столь безобразны – социальный вопрос разрешился бы легко.

Порочность – миф, изобретенный людьми добродетельными, чтобы объяснить редкую притягательную силу других.

Религии умирают, когда доказывают их истину. Наука – история умерших религий.

Лишь боги вкушают смерть. Аполлон исчез, но Гиацинт продолжает жить, хотя люди и говорят, что Аполлон его убил. Нерон и Нарцисс всегда среди нас.

Истина перестает быть истиной, когда в нее верит больше чем один человек.

Избегай постоянно обосновывать. Это всегда низко, а иногда даже убедительно.

Незнание – нежный экзотический плод. Тронь его – и пушок пропал.

Две слабые стороны нашего времени: недостаток принципов и отсутствие физиономии.

Ожидать неожиданное – признак ума вполне современного.

Вопросы никогда не бывают нескромными, ответы – иногда.

Нравственность – поза; мы применяем ее к людям, которые нам неприятны.

Самопожертвование должно быть запрещено законом. Оно развращает тех, для кого жертвуешь собою.

Образованные противоречат другим. Мудрые противоречат себе.

Когда серьезность начинает стареть, она становится скукою.

Удовольствие – единственное, ради чего следовало бы жить.

Когда говоришь правду, рано или поздно это, наверное, выйдет на свет.

Лишь тот, кто не платит долгов, может быть уверен, что будет жить в памяти своих поставщиков.

Время – трата денег.

Следует быть всегда немного неправдоподобным.

Над всеми добрыми решениями тяготеет рок: всегда без исключения их принимают слишком рано.

Ничто так не старит, как счастье.

Лишь пустоголовые знают себя.

Быть скороспелым значит быть совершенным.

Честолюбие – последнее пристанище потерпевших крушение.

Кто размышляет о том, что в поведении правильно и что неправильно, тем выдаст свою умственную отсталость.

На экзамене дураки ставят вопросы, на которые у мудрых нет ответа.

Прилежание – корень всего некрасивого.

Лишь плоскость долговечна – истинную природу души не скроешь…

Одежда древних греков не была, в сущности, художественной. Лишь тело вещает о теле.

Люди старые верят во все, зрелые не доверяют ничему, молодые знают все.

Эпохи живут в истории благодаря своим анахронизмам.

Непременное условие совершенства – праздность. Цель совершенства – молодость.

Есть что-то трагическое в том, что огромное число молодых людей начинают свою жизнь в красоте, чтобы в конце концов обратиться к какой-нибудь полезной профессии.

Себялюбие – вступление к роману, длящемуся всю жизнь.

Весьма важно – не исполнять своих деловых обязательств, если не хочешь утратить понимание красоты жизни.

Кто остается упорно одиноким, тот делается предметом постоянного и явного посягательства.

Когда мужчина начинает пренебрегать домашними обязанностями, он делается неприятно женоподобным.

Родственники – лишь общество людей, не имеющих понятия, как жить, и не обладающих тактом вовремя умереть.

Нет смысла предписывать, что следует и чего не следует читать. Большая половина современной культуры ведет происхождение от того, чего не следует читать.

Три адреса внушают доверие даже купцам.

В самых существенных вещах жизненное начало – стиль, а не правдивость.

Ни один народ не утратил в такой степени чувство красоты в литературе, как англичане.

Пиво, библия и семь смертных добродетелей сделали Англию такой, как она есть.

Тартюф переселился в Англию и открыл там лавочку.

Женщины обладают удивительным инстинктом. Они находят все – только не то, что под руками.

У очаровательной женщины пол ее – не защита, а вызов.

Во время сезона все вертится вокруг брака – или гоняются за мужьями, или прячутся от мужей.

Первый долг в жизни – быть, сколько можно, искусственным. Второй – еще не найден.

Те, что узнали Уайльда в последнее время его жизни, не могут представить себе, видя перед собой это расслабленное, изнуренное существо, что за удивительная личность это была.

Я увидал его впервые в 1891 году. В то время у Уайльда было то, что Теккерей называет «главным талантом великого человека», – успех. Его движенья и взгляды были победоносны. Его успех был так велик, что, казалось, он предшествовал Уайльду, и ему оставалось только следовать за ним. О его книгах говорили, ими восхищались. Его пьесы играли на нескольких лондонских сценах.

Он был богат; он был знаменит; он был красив, счастлив, осыпан почестями. Его сравнивали с азиатским Вакхом; другие с римским императором и даже с Аполлоном – но несомненно лишь то, что он блистал.

Когда он приехал в Париж, о нем говорили все; на его счет передавали бессмысленные анекдоты. Об Уайльде тогда знали лишь то, что он курил папиросы с золотым мундштуком и гулял с подсолнечником в руках. Обладая особенным талантом привлекать тех, кто создает светскую славу, Уайльд умел создать занимательную маску, за которой скрывалось его истинное лицо.

Я слышал, как у Малларме говорили о нем, что он настоящий causeur[15].

Один мой приятель пригласил Уайльда на обед. Нас было четверо, но говорил один Уайльд.

Уайльд не был causeur: он рассказывал. Он рассказывал, не переставая, в продолжение всего обеда. Он рассказывал тихо, медленно, мягким голосом. Он говорил по-французски удивительно, но делал вид, что несколько ищет слов, которые хотел сказать. У него почти не было акцента или он был слышен настолько, насколько он хотел, что придавало его словам совсем новый, чужестранный оттенок.