— О, господин, сможешь ли ты полюбить меня так, как когда-то решился убить? — некрасивое лицо исказилось гримасой. — Ты хоть знаешь, что сделал со мной, когда призвал мою душу?
— А что сделал ты сам, запятнав свою душу кровью? — в тон ему ответил Один. — Ты сам подписал себе приговор, а ведь мог бы встать рядом со мной, стать равным мне. Но после всего, что случилось, после всего, что произошло между нами, подумай, кто мы: два друга, два брата или два связанных навечно врага? Ответы лишь в тебе самом, заключенные в твоей вечно сомневающейся душе.
— Ты велик и мудр, Один, а я словно прах у твоих ног, — незнакомец, в отличие от Локи, понял, что Один имел ввиду своими странными речами. — Верни же мне свободу! Позволь мне стать самим собой! Позволь смотреть с тобой на далекие звезды! Позволь мне стать твоей птицей — неба Асгарда хватит на двоих. Вспомни, ты ведь сам рвался меня создать. Сам!
Незнакомец замолчал. Молчал и Один, а Локи обратил внимание, что в этот раз отец не был полупрозрачным, в отличие от своего непонятного собеседника.
— Зачем ты снова молчишь? — выпалил незнакомец, сжав кулаки. — Считаешь, что я дерзок, потому что смею стремиться к своей мечте? Тогда ответь, зачем ты меня создал? Зачем ты создал Локи? Его ты также наградишь, как и меня: запрячешь в Бездну? Отрежешь ему крылья и сбросишь вниз, наслаждаясь еще одной великолепной смертью? Ответь! Зачем ты нас создал?
Хагалар делал ставки, почувствуют ли его слежку сильнейшие мира сего. Сначала несравненный Один стоял в задумчивости подле Локи, потом прекрасная Фригга повторила его маневр. Божественные родители не произнесли ни слова, ни один мускул не дернулся на их лицах, но оба они отправились в память Локи. И на что надеются?
Вождь решил довольствоваться собственной памятью. Не лезть в чужую, не стоять у постели, а сидеть в кресле в дальней башне Гладсхейма и наблюдать со стороны. Закинув ногу на ногу, он сложил руку в локте и опустил на нее голову. Получилась неплохая поза мыслителя. Он не сомневался, что правящая чета размышляла о Локи и его судьбе. И это еще называется «родители» — сперва мучили собственного, ну ладно, почти собственного ребенка всеми возможными способами, а теперь, когда ему нужна помощь, рассуждают о чем-нибудь наверняка трансцендентальном. Зато Хагалар не собирался ни о чем рассуждать и менять раз принятое решение.
Он помнил милых тварюшек Одина совсем детьми. И эти милые детки не слезали с его шеи. Потому что никакой другой шеи, на которую можно было бы залезть, вокруг не наблюдалось, а детям хотелось побеситься не только друг с другом.
Их слишком рано начали учить, и ладно бы искусству боя или какому-нибудь простому ремеслу, но их усадили за столы и вложили в неокрепшие пальцы грифели. Результат Хагалар оценил, когда впервые разговаривал с несносным детенышем в поселении, и тот хвастался мгновенными вычислениями. Вернее, не вычислениями, а вызубренными наизусть ответами. Один недавно заявил, что не причинял детям боли иначе, чем тренировками, но каким же тогда образом он заставил их выучить безумные таблицы да еще и сложить в долгосрочную память? Неужто авторитетом? В это мало верилось, но спросить не у кого: былых учителей не сыщешь, Один соврет и не моргнет глазом, Тор из своего детства хорошо помнит только всяческие проделки, на которые папаша активно закрывал глаза, а Локи, болезненно помнящий каждую обиду, не пожелает говорить о прошлом. А зря: если всю жизнь лелеять старые обиды, то ничего не достигнешь. Взять хотя бы прекрасную Фриггу, которая никак не успокоится из-за конфликта чуть ли не пятисотлетней давности. Хагалар не сомневался: царица его отравит, если он останется во дворце. Однако она зря волнуется — возвращаться к Одину Хагалар не планировал, пускай болезнь Локи напомнила о давнишнем триумвирате, вертевшем девятью мирами по своему усмотрению. Хагалар не желал возвращаться в прошлое хотя бы потому, что Фригг уничтожена Одином и уже никогда не будет прежней; а еще потому, что выправить поганый характер детеныша не могут даже розги. Впрочем, в последнем Вождь сомневался. Если взять ребеночка в Бездну, то там, пускай и ненавистным лично ему методом кнута и пряника, его вполне можно воспитать и сделать таким, каким пожелает величайший боевой маг. Хагалар хорошо помнил, как обращением в чудовище перепугал несносного царевича. Не в тот день, когда взял в руки прут и поддался на провокацию, а немного раньше, когда притащил детеныша в дом и устроил небольшое представление, обратившись в чудовище по своей воле. Если бы не Беркана с Лагуром, ворвавшиеся в импровизированную пыточную, он бы довел юнца до истерики и мольбы о пощаде. Он и не таких доводил. Даже самую сильную душевную организацию можно пошатнуть, было бы время, и Одиновские игры с эмоциями для этого вовсе не нужны. О, он бы заставил детеныша уважать себя по законам сильного, он обучил бы его магическому искусству и дал бы то, чего детям Одина так не хватало всю жизнь — любовь и поддержку. С собственными детьми у Хагалара были прекрасные отношения, и он хотел всю ту любовь, которую испытывал к ним, выплеснуть на Локи, если бы зарвавшемуся псевдосыну Одина хоть что-то было бы в этой жизни нужно, кроме спасения от папаши. Локи опасался родителей, что было оправдано после возвращения из Бездны, но к тому, кто искренне пытался его спасти и во всем помочь, почему-то относился пренебрежительно. Для Одина он просто усыновленный раб — каким был, таким и остался; Фригга презирает полуетуна, хоть и скрывает пренебрежение много столетий — ее истинные эмоции слишком очевидны для того, кто знал ее еще девочкой. Никого, ближе Тора, у Локи нет, но между братьями пробежала черная кошка, и, сколько Хагалар понял, речь шла чуть ли не об обоюдной попытке убийства.
Мастер магии не любил обманывать себя, поэтому давно признал, что жаждет сломить упрямца, как ломал когда-то сильных воинов. Забить Локи до такой степени, чтобы он, размазывая по лицу слезы настоящей боли, взмолился о пощаде, обещая все блага мира за прекращение муки. Хагалар мечтал лицезреть именно это, а не очередную ухмыляющуюся гримасу ничего не чувствующего существа, которое скорее подохнет, чем запятнает свою честь мольбами. Отключить умение терпеть боль невозможно, но Вождь прекрасно знал, как иллюзорной болью довести до такого состояния, когда никакое умение не поможет. Сломать ребенка и завязать в узел с бантиком он мог. Но ему не это было нужно — так говорил разум, но не сердце. Разум требовал любви детеныша, а сердце — беспрекословного подчинения, страха и мольбы. Вождь слишком долго терпел заносчивость царского отродья, и наказать его за презрительное отношение в течение целого года хотелось чем-нибудь столь же длительным и болезненным. И пока Хагалар не был уверен, что надолго сдержит свою натуру и не сломает, а лишь огранит добытую драгоценность. Детеныш обязан его признать, а не склониться перед плетью, мечтая убить собственного мучителя. Становиться вторым Гринольвом Вождь не собирался — Гринольв плохо кончил, причем из-за своего воспитанника, к которому, как Хагалар сейчас понимал, в свое время прекрасно относился.
И все же ничто так не трогало мага, как любимая греза Локи — промышленная формация. Она была бредом чуть менее чем полностью, и в любой момент могла закончиться катастрофой. Однако его будущее вне ученых с идеями модернизации тоже не сулило ничего хорошего. Во дворце царевичу нет места, его убьют, как только убедятся, что потусторонние силы больше с ним не связаны. Раз великий царь нарушил собственные принципы и покопался в чужой памяти, то наверняка выкопал ответы на все интересующие его вопросы. А коли так, то Локи — лишь досадная помеха на пути к власти единственного ребенка царя и царицы. Учитывая омерзительный характер детеныша, просто так Хагалар спасать бы его не стал, но дело приобретало опасный оборот для него самого: он слишком сильно погрузился в былую дружбу, даже в какой-то момент доверился тем, кто раньше был ему очень дорог, но вовремя опомнился, заметив ледяные взгляды прекрасной царицы. Пора вернуться в Бездну, воспитать Локи в духе настоящего асгардского воина, а потом вернуться, возможно, с армией.
