— У тебя есть что-нибудь эдакое, достойное царевича Асгарда? — как бы невзначай спросил Хагалар. Он старался быть любезным, хотя и не сомневался в том, что Царица Листиков не простит его за подобное дознание. Впрочем, она — не более чем ценный помощник и интересная загадка для его стареющего ума.
— Я даже не знаю, что может порадовать самого Локи, — задумалась Сигюн, нервно сжав подол платья. — К примеру…
— Самого Локи порадует, если хозяйка дома успокоится и обслужит гостей добрым элем, — перебил приемыш Одина и бросил на Хагалара нечитаемый взгляд. Вождь сощурился. Вот ведь поганец! Он даже не представляет, какую игру портит. Захотелось врезать. По наглой самовлюблённой морде, которая смеет перечить старшим. Да он ведь понятия не имеет, рядом с кем сидит и какую опасность представляет эта женщина! А уж какие у нее сокровища, которые она, по закону гостеприимства, обязана показать, а по первой просьбе высокого гостя и подарить этой самой поганой морде!
Хагалар с фальшивой улыбкой на устах наблюдал, как названая Сигюн разливает эль в рога с чересчур пафосными изображениями оленей и змей и подсаживается к царевичу. Тот перевёл разговор в ничего не значащую беседу, но вёл ее настолько искусно, что Хагалар не мог вставить ни слова, зато сама Царица Листиков расцвела, освоилась и стала вести себя более чем развязно. Хьярвард тем временем завёл разговор с Вождем. Он выпил всего пару чаш с рогатыми змеями, но его язык развязался настолько, что мастер магии узнал всё о его родословной, о его отце, которым таки оказался Альрик, о матери — женщине достойного нрава. Маг увлекся рассказами о былых подвигах давних знакомцев и не уследил, как так получилось, что Царица Листиков оказалась на коленях абсолютно пьяного Локи и беззастенчиво целовала его, сняв со своей шеи тяжелую гривну и вынув из волос бронзовые шпильки.
— Ты что делаешь? — воскликнул шокированный Хагалар, как только удостоверился, что видит не иллюзию.
— Уже поздно, — серьезно ответила Сигюн, недвусмысленно указывая на малюсенькое окошко, за которым простиралась кромешная тьма, — гостей пора укладывать спать. А по обычаям Асгарда я должна отдаться самому лучшему из вас.
Она поцеловала Локи в губы, и тот ответил на поцелуй, бурча что-то пьяно-неразборчивое.
— Царевич поедет спать к себе, — зло бросил Хагалар, вставая. Его вид не внушал ничего хорошего.
— Царевич сам решит, с кем и когда ему спать. Смолкни! — Локи вело, он едва мог усидеть на скамейке. Таким пьяным старый маг его никогда не видел. Что эта бестия подмешала ему в эль?
— Если царевич сейчас сам не смолкнет, я перекину его через седло и повезу в поселение таким образом! — пригрозил Хагалар, мрачнея на глазах.
— Что ты такое говоришь? — Хьярвард с трудом встал — его тоже ощутимо шатало, Вождь чувствовал себя единственным трезвым в толпе пьяных. — Кто ты, чтобы оскорблять самого сына Одина?
Он ударил по столу и чуть не сломал его. Упала пара свечек и едва не подожгла солому, щедро рассыпанную по земляному полу. Хагалар проклял свою забывчивость: он настолько привык общаться с поселенцами, которые как само собой разумеющееся признали его власть над Локи, что упустил из виду, что дворцовые асы ни о чем не знают.
— Прости, я забылся, — пробормотал он. — Будем друзьями. Я принесу извинения царевичу утром. Я слишком много выпил. Да и он тоже.
Вождь поднял руки в знак примирения.
— Помоги же мне доставить его в поселение. Не стоит оставаться в этом доме. С этой женщиной. Ты знаешь, почему, — Хагалар сделал ударение на последнем слове, краем глаза отмечая, что невинные ласки любовников уже перешли всякие границы и что Сигюн расстегнула фибулу, скрепляющую платье.
— Ладно, едем, — произнес великан спустя долгие секунды раздумий. Видимо, он не сразу вспомнил, почему Локи надо ограждать от женщин. — Хагалар прав, мы задержались, а царевич уже в полной мере оценил местное гостеприимство.
И Хьярвард одной рукой поставил на ноги тщедушную Царицу Листиков. Она тоже была пьяна и с трудом стояла, держась за стол. Немелодично звенели вычурные большие серьги — единственное украшение, которое она не успела снять.
— Уходите? Но мясо только пожарилось, — Царица глупо хихикнула, глядя, как сын Альрика помогает встать Локи и уводит его на улицу, поддерживая под локоть.
Хагалар не удостоил ее ответом, только быстрым цепляющим взглядом. Он направился к двери, надеясь уехать невредимым. Он уже ни в чем не был уверен. Он выпил совсем немного эля, но его ощутимо шатало, и он ощущал легкое опьянение и расслабление. Это было опасно.
— Подожди! — Царица Листиков догнала его у самого выхода. — Послушай меня.
Он остановился, но не повернулся к ней лицом. В его руке блеснула сталь. Он наблюдал, как Хьярвард сажает Локи перед собой — царевич был в незавидном состоянии и не мог усидеть на собственной лошади.
— Я хочу, чтобы ты знал, — произнесла Сигюн тихо, — Локи не выпил до дна даже одного рога. Он не пьян.
Хагалар фыркнул. Очередная ложь. Будто его так просто обмануть.
— Локи опасен, — не менее тихо продолжила Царица Листиков. — Пожалуйста, будь с ним осторожнее. Ты можешь… проиграть.
— Проиграть, — хмыкнул Хагалар. — Проиграть? Я выиграл несколько партий у самой Хель, и ты думаешь, что я проиграю мальчишке?
Он засмеялся чересчур пьяно. Он плохо себя контролировал. Понимал это, как понимал и то, что бежит от той, от кого собирался уйти победителем.
— Если я проиграю, то лично отправлю себя в Вальгаллу. Не пожалею доброго клинка.
С этими словами он вскочил на коня, но до его чуткого слуха донесся тихий вздох Царицы Листиков:
— Если Локи раньше не отправит тебя в Хельхейм.
====== Глава 81 ======
Один ожидал, что визит Гринольва в соседний мир будет недолгим, и в самом скором времени полководец явится к нему с очередными расспросами. Стоило назначить встречу в Бильскирнире — единственном деревянном чертоге, где точно не было лишних ушей, — но Гринольв не знал о его существовании, поэтому Один заперся на самом верху Валаскьява, разложил на столе актуальную карту Етунхейма и освежил воспоминания о тех днях, когда мир гигантов был великой державой.
Погода стояла прекрасная, светлая — Фригг пряла облака столь искусно, что они гуляли по небу, не заслоняя солнце. Один любовался чудесным Фенсалиром с золотыми березами, припорошенными свежим снегом. В их корнях притаились и заснули до лучших времен многоногие змеи, а вместе с ними жабы и прочие гады, коих Один когда-то насильно поселил в женском чертоге.
В Асгарде выпал снег, но зима ничего не изменила в распорядке дня воинов, которые беспрестанно тренировались, хотя дата нового похода не была назначена, да Одину и не хотелось назначать ее. Он считал, что однажды установил гегемонию в Девятимирье, и ничего лучшего народы не имеют права желать: слишком свежа еще память об ужасах межмировой войны, которую остановил истинный бог.
До последней зимы Всеотец не задумывался о том, что прошли столетия, сменились поколения, родились те, кто не знал ничего о былой резне, кто слышал только искаженные пересказы, песни и стихотворные баллады, посвященные тому страшному — а для романтичной молодежи прекрасному — времени. Большая часть этой самой молодежи погибла бы, случись снова столь же великое побоище. Причем погибла не на полях сражений, а от голода в собственных колыбелях. Но молодые воины этого не знали, каждый представлял себе, как вокруг высятся горы трупов, а он остается на коне, единственный, израненный, но с трепещущим сердцем и победным стягом в руке. Одину слишком хорошо были знакомы подобные мечты, ведь когда-то, очень давно, он сам бредил войной и славой. И только получив и то, и другое, искупавшись в крови бесчисленного множества врагов, убив тысячи виновных и невинных, он понял, что не в этом суть жизни. Вполне естественно, что молодежь, не нюхавшая крови, придерживается противоположных взглядов.
Один долго бы еще наслаждался заснеженным Асгардом и далеким криком чаек, делящих полудохлую рыбку, если бы ему не доложили о возвращении Гринольва. Всеотец немедля прошел в соседнюю комнату и велел собрать на стол — наверняка полководец голоден, наверняка ничего не ел по прибытии, а сразу понёсся докладывать о своих открытиях царю — по крайней мере, раньше он поступал именно так.
