— Ах, дрянь! Кто бы говорил про дрянь!

Урур незаметно покинул дом исцеления, не желая принимать участия в конфликте, его не касавшемся. Все поселенцы были на нервах, особенно мастера, которым больше других доставалось от Локи, и на чьих плечах лежала огромная ответственность. Любая ссора могла легко перерасти в драку. Урур и сам был бы рад кого-нибудь ударить, а еще лучше — задушить, чтобы снять нервное напряжение и неприятное ожидание возможной казни. В конце концов, он в поселение попал из-за ложных обвинений в убийстве той самой Наутиз! Он ничего плохого в жизни не сделал, но оказался среди преступников. Стараясь сдержать негодование, он вернулся к Лагуру, который даже не сменил позы.

— Na und was{?}[Ну так что]? — глухо спросил он.

— Ты ждешь ответа? Рано ты пришел, — пропел Лагур. — Мне нужно время больше, чем обычно. Не знал я раньше о затее с нефтью, познать ее так быстро непривычно.

Урур скрипнул зубами, но все же сдержался.

— Хорошо, когда?

— Быть может, день, а может, два иль три, неделя, месяц — сколь угодно много…

Урур не удержался и пулей вылетел из собственного дома отопления. Если раньше он страстно желал, чтобы ничего не случилось, то теперь хотел обратного: чтобы нефть взорвалась прямо сейчас и похоронила под собой незадачливого Лагура.

На этот раз удача сопутствовала Ивару в большей мере. Он перенесся в те же покои, нашел их пустыми и решил немного подождать, прежде чем докладывать Локи о провале. Однако не прошло и получаса, как в отдалении послышались голоса. Ивар едва успел спрятаться среди многочисленного оборудования, как в комнату вошли празднично разукрашенные етунши. Их тела вместо привычного голубого цвета покрывал красный и оранжевый. Они несли на носилках старшую царевну Етунхейма. Ивар забыл, как дышать. Неужто с ней что-то случилось? Процессия не заметила его и прошла в соседнее помещение и только тут Ивар понял, что происходит: Йоль! Конечно же, етуны же празднуют Дикую Охоту тринадцать дней, причем совсем не так, как асы. Это было очень неудачно. Все праздники в Етунхейме были так или иначе связаны с религией, и жрицы принимали в них непосредственное участие. Ивар по шагам пытался вычислить, насколько далеко от него отдалились, и насчитал не более пяти-шести комнат. Он выжидал, пока процессия не покинет покои. Издалека доносились пение и молитвы, по крайней мере, так казалось Ивару, хотя древнеётунский он знал весьма посредственно. Прятаться среди приборов было неудобно, а еще сильно хотелось есть. Он уже думал вернуться в Асгард, обождать немного и пойти в третий раз, но потом решил, что это слишком опасно. Наконец, спустя бесконечный час, за который Ивар вспомнил все известные ему поэмы и баллады, торжественная процессия удалилась, причем без старшей царевны. Ученый выждал еще несколько минут и бросился к подруге. Та стояла на коленях в центре комнаты, испещренной кругами и таинственными знаками. Ивар точно знал, что несколько часов назад комната была девственно чиста. Он побоялся войти в бликующие всеми цветами радуги круги и только окликнул хозяйку.

— Старшая царевна!

Великанша повернула голову, посмотрела на него как на чужого и заговорила на етунском языке, чего никогда не позволяла себе ранее. Ее речь сразу стала гораздо менее чудной, чем обычно, но Ивар далеко не все слова понимал и частично додумывал.

— Ты не вовремя, Звезда Любви, уходи. Мне нужно закончить обряд. Приходи через одиннадцать дней.

— Я не могу, царевна, мне очень нужна твоя помощь! Выслушай! — Ивар опустился на колени и заговорил быстро, но четко на языке асов. — У нас большая беда, многие мои друзья при смерти. Мы умоляем вас пойти в Асгард и помочь!

— Плохое время вы выбрали, — покачала головой старшая царевна. — Сейчас время Йоля, у нас совершаются обряды. Мы не можем никуда уйти.

— Но я умоляю тебя. Как друга! Как… сестру нашего царевича!

— О Лаугиэ! — воскликнула царевна. — Благословенное проклятое дитя. Звезда Счастья, ни я, ни сестра не можем уйти отсюда, но троих или четверых, кому хуже всего, ты можешь привести сюда.

— Но как ты сможешь их лечить, если занята молитвами?

— Обряды конца года призывают древние силы и творят чудеса. Я не буду их лечить, но если так будет угодно духам Етунхейма, то твои друзья выздоровеют.

— Но станут ли духи Етунхейма исцелять врагов собственного мира? — с недоверием переспросил Ивар.

— Духи выше наших сражений и разногласий, — царевна подняла руки к потолку. — Четыре угла этой комнаты — сосредоточение великих сил. В каждом из них может находиться несчастный. И тогда, возможно, боги смилостивятся и вылечат даже то, что вылечить нельзя. Если будет один, то он точно выздоровеет, ведь на него уйдут все силы, если больше, то силы разделятся, и я не могу ничего обещать. Подумай, моя Бесконечная Любовь. И если согласишься, то я предупрежу сестру, когда ее вернут. Попрошу, чтобы она закрыла покои и чтобы меня не беспокоили, ведь я обращаюсь к самым потаенным высшим силам. Подумай, моя Звезда, у тебя чуть меньше суток, пока я здесь одна. Но прошу, не мешай мне больше. Не гневи духов. Если согласишься, то просто доставь сюда пострадавших, я сама всё сделаю. А теперь уходи.

С этими словами она закрыла глаза и вытянулась, словно натянутая струна. Ивар наблюдал фантастическое зрелище: радужные искры, скользившие по полу, собрались к ногам царевны, прошли сквозь ее раскрашенное тело и вырвались через руки прямо к потолку разноцветным потоком, напоминающим Радужный Мост. Луч расщепил ледяной потолок и вырвался в темное небо, осветив его и разогнав тучи. Никогда в жизни Ивар не видел такого великолепия, но не мог позволить себе долго любоваться. Локи должен решить, кого из ученых отправить на заклание.

Алгир не любил пить по вечерам ванахеймский кофе. Откровенно говоря, он не любил ничего, кроме крепкого эля и кислой молочной сыворотки сиры, но иногда требовалось что-то бодрящее, придающее сил. Тогда он вспоминал о запасах, привезенных много столетий назад из далекого Ванахейма, а также о Маннаре, который умел готовить кофе столь искусно, что его можно было выпить, а не выплюнуть. Сейчас в ожидании приезда царевен Етунхейма в сопровождении незаменимого Ивара, Алгир пытался победить небольшую чашку кофе, заедая вяленой пикшой. Но даже любимая рыба не могла перебить мерзкого вкуса: целитель поморщился, что не укрылось от глаз чересчур прозорливого Маннара.

— Ruhiger, ruhiger{?}[Спокойнее, спокойнее], — проговорил он мягко. — Успокойся, а то выпущу какое-нибудь из своих заклинаний. У меня же их много, ты не забыл? Есть и совсем безобидные, успокоительные.

— Только не надо заклинаний, — пробурчал Алгир. — Ты бы лучше обрадовал Локи тем, что заклинание для Радужного Моста готово.

— Обрадую, конечно, обрадую, — Маннар цедил березовый сок, который ему за что-то презентовал Ивар. Обычно просто так он никого не угощал ни шипучими напитками, ни березовым соком, значит, Маннар оказал ему какую-то значимую услугу, и Алгир многое бы отдал, чтобы узнать, какую именно. Еще не хватало, что бесконечные закрома Маннара достались этого скользкому гордецу. Назойливый, хвастливый маг никогда не нравился Алгиру. Жаль, что не он погиб во время взрыва.

— Es ist noch zu früh Loki zu freuen{?}[Сейчас рано Локи радовать], — продолжил Маннар. — Ему не до моста, к сожалению. И нам не до него: вспомни, что логисты говорят — в других мирах неспокойно, новый Радужный Мост может стать для Асгарда не благом, а гибелью, — Маннар помолчал. — Да и Локи ли надо им радовать? Возможно, что и Хагалара. Он же говорит, что присматривает за царевичем, и он же имеет связь с Одином.

— Ему нельзя присматривать за Локи, — пробурчал Алгир. — Былое безумие просыпается.

— Безумие? А по нему и не скажешь, — удивился Маннар. — Сказать по правде, Хагалар видится мне одним из самых мудрых и спокойных асов нашего маленького мирка. Конечно, он вздорный и часто говорит то, что думает, но это такие мелочи. Сейчас он держится молодцом. Когда все в таком состоянии, когда все боятся и грустят…