— Да, вроде так, — пожала плечами Фула. — Он был несдержанным, пугал меня одним своим видом, властностью. А, может, я и вовсе не его вспоминаю. Отец со столькими советниками имел дела, что я в детстве ужасно путалась.

— Главное, не кем он был, а кем станет, — послышался громогласный голос Всеотца.

Фригг даже не обернулась, Фула склонилась в легком поклоне.

— Сейчас он нужен Асгарду. Надеюсь, его разум не повредился.

— Один, — Фригг провела рукой по светящемуся барьеру, — ты понимаешь, что для Хагалара это будет предательство? Он никогда тебе не простит возвращения давно упокоившегося Гринольва. Ты потеряешь Хагалара навсегда и никогда не вернешь. Как уже однажды потерял Локи, — тихо добавила она. Когда-то давно царица говорила почти то же самое о младшем сыне. Не помогло — сына они потеряли. Но разве Один признает свою ошибку?

— Я надеюсь на его благоразумие.

Не признал.

— Я множество раз предлагал Хагалару вернуться ко мне, во дворец — он отказался. Он оставил Асгард на произвол судьбы. Это был его выбор. Он не в праве упрекать меня за то, что я забочусь о собственном мире, о его безопасности и покое. Пока я царь Асгарда, Хагалар и Гринольв не тронут друг друга. Я позабочусь об этом — возьму с них клятву.

— И ты, и я знаем, что случилось несколько тысячелетий назад, — Фригг недовольно косилась на Фулу — сестра не была в курсе давнишних событий.

— На самом деле никто не знает, что произошло, — возразил Один. — Хагалар молчал. Всегда. Я слова из него вытянуть не мог. Уверен, что и ты тоже. Если он тогда не стал ни о чем рассказывать, не расскажет и сейчас.

— Тогда он просто решил свои проблемы единственным способом, который считал подходящим — убийством, — возразила Фригг.

— Попыткой, — уточнил Один. — Причем неудачной. Довольно разговоров, Фригг. Я сниму купол. А вы вдвоем поддерживайте в теле жизнь. Будьте готовы к тому, что оно обратится в прах или мгновенно состарится.

Дальнейший спор не имел смыла — Всеотец редко прислушивался даже к дельным советам, ведь истинный бог не может ошибаться. Причем обычно выходило, что он прав, даже если всем окружающим казалось, что его поступки — сущее безумие. Ему нельзя было противостоять в открытую, только исподтишка. Раньше никто из членов семьи не отваживался спорить, только незаметно нарушать приказы, однако сейчас Фригг была на грани бунта. Пробуждение Гринольва нарушит естественный порядок вещей. Он проспал больше двух тысячелетий, проспал свой век, свой Асгард, всех своих родных. Его род давно прервался, его сын бесславно погиб, а войны, которые он вел, закончены. Нежданное пробуждение сродни воскрешению из мертвых, а Фригг точно знала, насколько это противоестественный процесс. Для Хагалара появление давнего врага станет настоящим ударом. Царица никогда не отрицала его заслуг перед Асгардом. Какие бы противоречия не раздирали их сейчас, давнишний триумвират помнили все и гордились им. Фригг не хотела верить, что Хагалар предаст Асгард, пускай и обвиняла его в подобных намерениях. А вот появление Гринольва точно разрушит хрупкий мир: всплывут старые обиды, месть, зависть и ненависть. Фригг, в отличие от Одина, прекрасно знала, кто тренирует Сиф, и сомневалась, что Гринольв со своими устаревшими представлениями об армии привнесет хоть что-то хорошее. Если бы могла, она бы убила его прямо сейчас, но рядом стоял супруг, а как только Гринольв очнется, он станет полноправным членом общества. Особенно если Один вернет ему былой пост.

Всеотец принялся за сложное заклинание — золотистое покрывало вокруг Гринольва тут же потускнело и начало исчезать. Вот оно совсем обесцветилось и пропало. Сестры едва успели облечь Гринольва в другой, целительный, купол.

— Держи, — попросила Фригг Фулу, а сама начала осмотр спящего. Хагалар мог не просто запереть его, а предварительно избить или подвергнуть пытке. Царица долго сражалась с застежками сложной, вышедшей из моды одежды, однако под ней не обнаружила ни ран, ни синяков. Тело было в полном порядке, и даже мышцы не потеряли своей упругости. Гринольв выглядел так, будто прилег вздремнуть на пару часов, что еще больше роднило его сон со сном Всеотца. Иногда Один засыпал на недели и даже месяцы, а потом поднимался на ноги как ни в чем не бывало.

— Можешь снимать купол, тело в полном порядке, — произнесла царица через несколько минут. — Нам не от чего его лечить. Он просто спит.

Не успела она закончить, как веки полководца дрогнули. На Фригг уставились чуть подернутые дымкой, но настолько злые, холодные, голубые глаза, что даже бесчувственная царица почувствовала, как холодок пробежал по спине. Невыносимый взгляд перенес ее в собственное отрочество, когда она сталкивалась с Гринольвом в коридорах дворца. Он всегда смотрел на нее уничижающе, будто желал скорейшей смерти. Все дети, без исключения, боялись его стальных глаз и грубого голоса, которым он умудрялся орать настолько громко, что слышали в самом дальнем дворцовом крыле. Даже многие взрослые опасались подходить близко, а вступать с ним в спор не любил сам Один.

— Кто ты? — Страшный когда-то голос был хриплым, вовсе непохожим на тот, который помнила Фригг, но даже отголосок былого могущества заставил царицу трепетать. Вместо ответа она провела рукой по глазам Гринольва, радуясь, что он еще не окончательно проснулся, и не успеет перехватить ее руку. Едва оживший ас снова затих, погрузившись в обычный сон. Фригг гордо встала. Свою работу она выполнила и не желала больше находиться рядом с полководцем прошлого, однако не успела сделать и пару шагов, как Один преградил путь.

— Фригг, я хочу, чтобы именно ты была рядом, когда он очнется. Я хочу, чтобы ты рассказала ему то, что считаешь правдой.

Царице стоило больших усилий не начать бессмысленный спор. Она покорно кивнула, надеясь, что ей придется рассказывать ему о прошлом не в темном подземелье рядом с зеркальным лабиринтом, а в светлом Валаскьяльве или, на крайний случай, в нижних дворцовых покоях.

Всю свою сознательную жизнь Тор провел в окружении тех, кто был близок ему по духу. Родители, брат, троица воинов и Сиф — вот те асы, с которыми он ассоциировал себя, ради которых с радостью отдал бы даже собственную жизнь. Но с тех пор, как Локи побывал в Бездне, все изменилось. Брат уехал к отверженным, отец был угрюм и сутками не выходил из покоев, Сиф отдалилась от него, всем своим видом показывая, что не желает общаться так близко как прежде. Их свадьба была решенным вопросом, но Тор никак не мог серьезно поговорить с невестой. Сперва она нашла какого-то тайного учителя, потом мать объявила, что он должен тренировать асгардскую армию и быть готовым в любой момент пойти войной на соседний мир. Троица воинов поддерживала его во всем, но Тор совершенно не понимал, к чему именно его готовят? Асгард всегда стоял на страже порядка. Что за враги успели покорить другие миры, что с ними придётся сражаться целой асгардской армией?

Тренировать воинов Тору вовсе не нравилось: он не считал себя полководцем. Он был готов первым вступать в бой, показывая пример личной доблести, и защищать каждого воина по мере сил, но тактика, стратегия были от него ужасно далеки. Будь его воля, он бы предпочел вылазки с небольшим количеством верных друзей руководству огромной армии, ведь малыми силами можно добиться потрясающих успехов, а правильно спланированная вылазка одного маленького отряда иногда стоит двух дней баталии.

С ностальгией вспоминал он битву в Нью-Йорке, где всего семь сверхсуществ остановили целую армию иноземных тварей. Война Мидгарда была понятна: Тор знал в лицо врагов, друзей и жертв, — в Асгарде же все было иначе.

Возможно, поэтому он, несмотря на отказ Джейн, продолжал спускаться в Мидгард при любой возможности. Приезжать в мир отверженных ради телепортации желания не было, но Сиф подсказала, что можно подъехать к воротам и потребовать вывести какого-нибудь ученого вместе с Тессерактом.

Так Тор и поступал. Не спрашивая ни отца, ни Хеймдаля, он на несколько часов отправлялся в Мидгард, заранее договариваясь, во сколько его заберут обратно. Больше всего ему нравилось проводить время у Беннера, во многом потому, что тот всегда был свободен или мог быстро освободиться.