Локи, ещё пару раз недоверчиво взглянув на птицу, неторопливо сел на лавку и предложил ворону свою руку; тот гордо отказался, отвернув голову в сторону.
— Ты меня понимаешь? — маг впервые в жизни посмел заговорить с одним из доверенных советников отца.
Не то, чтобы царь Асгарда запрещал беседовать с воронами, но в детстве царевичи старались обходить подозрительных птиц стороной, а затем уже сами птицы перестали попадаться на глаза. Они обитали в покоях Одина, куда царевичам вход был заказан, а на официальных приемах было не до пустых разговоров и наблюдений за птицами. Сейчас же Локи остался наедине с вороном, к тому же всевидящего отца нет.
— По-ни-ма-ешь? — не дождавшись ответа, нетерпеливо повторил царевич по слогам, повысив голос.
Он остро ощущал всю странность ситуации, и то ли ему показалось, то ли Мунин действительно кивнул. Ну да, после пишущего Рототоска Локи уже ничему не удивлялся. Ворон снова кивнул и стукнул клювом. Так же, как и в прошлый раз.
— Подожди! — маг молниеносно схватил первый попавшийся клочок бумаги и карандаш. — Можешь еще раз?
Ворон, будто выражая согласие, громко каркнул и снова постучал по столу.
— Хм, — Локи посмотрел на свою запись: ворон стучал то быстро, то медленно. Неужели это…
— Азбука Морзе? — поразившись своему предположению, пробормотал Локи. — На каждую из двадцати четырех рун? Или все распространенные слова закодированы ударами клювом… Простучи мне «нет».
Ворон гаркнул что-то неразборчивое и простучал комбинацию, отличающуюся от предыдущей парой ударов клюва. Локи записал и ее…
…Письмо, предостережение отца — все было благополучно забыто. Даже не отдавая себе отчёта, сын Одина всерьез увлекся расшифровкой птичьего языка. Еще в детстве они с Тором, беспрерывно слыша карканье, пытались понять, как именно вороны разговаривают с отцом. Все знали, что Один может смотреть на мир глазами птицы только определенное ограниченное время, в основном же, помощники передают новости устно. Но каким образом?
Записав около десятка слов, Локи вспомнил о письме отца и приказе изучить асов. Уехать из поселения надолго он, конечно, не мог, но чем отверженные не асы? Им всем пришлось уйти из большого мира. Значит, нужно просто расспросить их и узнать, какие причины заставили отверженных отказаться от обычной жизни.
— Передай отцу мои сожаления по поводу того, что я отнял у него столько бесценного времени, — попросил Локи, в упор глядя на птицу.
Мунин одобрительно каркнул в знак согласия и сорвался с места с такой скоростью, что даже оборонил на пол черное перо. Царевич машинально поднял его и направился в дом снабжения: только там можно раздобыть любое количество карандашей, ручек и бумаги для стукалок. Работа предстояла самая муторная: нужно было опросить как можно больше жителей поселения. Пускай отверженные расскажут о своих заворотных невзгодах, а воспитанник самого Одина подумает, как можно разрешить их конфликты. Что бы ни говорил отец, но законы пора менять, и это более, чем очевидно: к примеру, за убийство свободного следовало отдать столько серебра, сколько стоили двадцать коров. Выплата такого долга отнимала у многих простых асов полжизни. Нововведения просто необходимы!
Работа над каскетом, давно потерявшая смысл и направление, постепенно сходила на нет. Дети приходили в лабораториум вовремя и делали вид, что ставят эксперименты, но толку не было никакого. Ивар, Раиду и Беркана в кои-то веки были полностью единодушны. Осознав всю серьёзность ситуации, они на редкость единодушно боялись мага и, не сговариваясь, старались держаться от него подальше, насколько это было возможно в душной тесноте лабораториума. Впервые за долгое время в помещении царила практически идеальная тишина: прекратились прежние игры, шуточки и забавы, радостные улыбки более не появлялись на лицах друзей. Теперь юные софелаговцы, боясь сделать неверный шаг и разгневать «наставника», лишь обменивались короткими репликами, наподобие: «Дай, пожалуйста, тиосульфат натрия» или «Куда поставить колбу с озоном?». Неужели и в самом деле боялись, что маг за малейшую оплошность изобьет их до полусмерти? А даже, если бы это было и так, идеальное поведение их бы не защитило. От яростной сущности Хагалара ничто не могло спасти. Совместная работа, сопровождавшаяся прежде шутками Ивара, проклятьями Раиду и тихим смехом Берканы, напоминала теперь поминки особо любимого родственника. А ведь этот самый родственник, здоровый и бодрый, энергично работал вместе со всеми. Локи, на которого все то и дело бросали осторожные взгляды, не выказывал ни страха перед магом, ни пренебрежения к невольным зрителям; лишь настойчиво и весьма умело делал вид, что ничего не случилось. Только вот стереть воспоминания пока не удалось никому.
Хагалар не мог позволить себе такую беспечность. Он, старый маг, прошедший сотни войн, сразивший и замучивший тысячи врагов, повелся на провокацию мальчишки и дал волю давно пережитому кошмару! Страдания Локи и боль, испытанная царевичем во время жестокого наказания, ничуть не тревожили мастера. А вот тот факт, что он сам, много столетий назад решивший измениться, не сдержался и позволил давно утихомирившемуся гневу вырваться наружу… Это действительно не на шутку беспокоило мага. Как бы ни было мерзко признавать даже перед самим собой случившуюся оплошность, он должен держать ситуацию в руках. За столетия в роли мастера ответственность за жизни и безопасность других въелась в подкорку. Если не остановиться сейчас, не подавить яростную натуру настойками и таблетками, как тогда, сотни зим назад, то может пострадать полпоселения. Хагалар бросил мрачный, полный ненависти взгляд на мирно читающего Локи, на едва заметную непринужденную улыбку, застывшую на губах царевича. Сколько нахальства читается в хитрых зелёных глазах! Если уж что-то плоть и кровь Одина действительно умела делать, так это выводить из себя! А ведь паршивец даже не понял, что ему очень повезло! Во взбешенном состоянии маг вполне мог случайно убить его. И, несомненно, сделал бы это, если бы детеныш не защитился от боли. У мага было несколько предположений насчет методики, но пока не представлялось случая проверить ни одно из них. Стоило признать, что детеныш удивлял его донельзя: он то и дело бросал робкие взгляды на полуневидимую руну хагалаз — простейшую иллюзию, которую наследник магии Одина не смог распознать и принял за зловещее предостережение. Плоть и кровь самого царя Асгарда ничего не смыслила в магии, в этом Хагалар был совершенно точно уверен, но при этом владела каким-то запредельно мощным магическим умением контролировать боль. И одно с другим совершенно не вязалось.
Обо всем об этом стоило поразмыслить, и времени теперь у Хагалара было предостаточно. Пока успокоительные настойки вместе со специальными упражнениями не дали должного эффекта, Вождь старался избегать общества других асов и даже манкировал обязанностями мастера. Вечерами, когда ученые либо работали, либо сидели у костров, он приходил на главную площадь, занимал широкие качели и тихо покачивался, мысленно уносясь в другие миры.
Однажды, когда маг лениво наблюдал за вертолетом, который Ивар и Раиду запускали вместе, разминая поврежденные запястья, его уединение бесцеремонно нарушили.
— Хагалар!
Вождь вздрогнул и резко обернулся; сладостные воспоминания о прогулках в Етунхейме рассыпались хрусталем. Обходя разноразмерные лужи, оставшиеся после утреннего ливня, к качелям приближался детеныш. Хагалар наградил его ничего не выражающим взглядом и отвернулся, никак не меняя ни позы, ни настроя на беседу; мысленно он был все еще в Етунхейме и возвращаться в Асгард не собирался. Да и Локи все еще вызывал раздражение. Оставалась слабая надежда на то, что царское недоразумение поймет незамысловатый намек и оставит в покое своего мастера. Но нет: Локи отступать от своего не собирался. Царевич, будто не замечая нежелание Хагалара вести беседу, подошел ближе и беззастенчиво встал за спиной мага, почти вплотную, вынуждая отвлечься от мыслей и таки начать разговор.
