― Вы верите, что это по-настоящему?

― Моя любовь ― самое настоящее, что у меня есть. И она всегда была настоящей. Я многим пожертвовал, чтобы доказать себе это.

― Теперь мне хочется поцеловать вас ещё сильнее! ― Она резко прикрыла ладонью рот, не понимая, как позволила себе произнести такое. Диод на её виске замерцал красным. ― Спокойной ночи, сержант. Простите меня. Ещё раз.

― Доброй ночи, Кэтрин. ― Он сдержанно кивнул и ушёл в темноту, чувствуя на себе её долгий растерянный взгляд.

***

Ему хотелось стать крошечным и невидимым. Хотелось потеряться и забыться. Но сегодня он сенсация, громкая премьера, снова экспонат ― вещь, на которую будут глазеть с любопытством. Он должен пройти через это с достоинством и храбростью, чтобы мир позволил ему жить своей новой жизнью без недомолвок и оправданий. Быть может, через неделю (да куда уж там — завтра!) все забудут его имя. Забудут его лицо. А пока что зал, где должна вот-вот состояться пресс-конференция, едва умещал в себе желающих задать вопросы.

Коннора немного успокаивало присутствие Майкла и Хэнка, которые всячески пытались его ободрить. «С тем, что происходит, ничего нельзя сделать. Ты прецедент всему, что может случиться в будущем», ― заметил младший Грейс, чувствуя на своих плечах тяжесть ответственности создателя как никогда раньше.

Вышли к публике, щурясь от вспышек фотокамер, разговоры в зале тотчас стали более оживлёнными, на лицах застыло нетерпение. Вступительную речь произнёс председатель комиссии, признавшей Коннора человеком: он объяснил решение коллег и необходимость публичности по данному вопросу в официальной форме.

― В завершении своей речи, очевидно, утомившей вас, ― с улыбкой добавил председатель, ― хочу добавить, что сержант Андерсон не хотел огласки. Как и всем нам, ему дорога неприкосновенность частной жизни. Учитывайте это, задавая вопросы. — На переднем ряду подняли руку. — Да, да?

― Эдвард Вашингтон, журнал «Новое время», ― скороговоркой представился журналист. ― Простите, но я не понимаю, о какой деликатности может идти речь в данном случае. Сержант Андерсон ― представитель закона, а машинам не положено повышение в данной сфере, так что мы имеем право знать, кем и чем он стал. Его случай уникален и лишён аналогов в прошлом.

― Закон защищает его права в равной степени с вашими, мистер Вашингтон. Это не обсуждается.

Коннор напрягся, сцепив перед собой руки в замок, и устремил непроницаемый взор сквозь публику. На его губах дрогнула натянутая улыбка добродушия.

― Так что вы хотели узнать, мистер Вашингтон? ― бесстрашно поинтересовался он.

― Пожалуй, начну с основного.

― Хорошо, я слушаю.

― Кем вы себя теперь считаете? На биологическом и общем уровне.

― До сих пор не могу себе ответить на данный вопрос. Я хотел определённых вещей, для которых мне недоставало функционала. Из-за этого не мог почувствовать себя счастливым. По факту я ― биоробот, соединение живого и неживого. Но ощущаю себя чем-то вроде свалки функций, которые мне нужны. — Рваная усмешка. — Всё ещё не могу говорить «мы» про себя и человечество. Но и про себя с андроидами теперь тоже: им не постичь того, чем я стал.

― Меган Кларк, 9-й канал, ― без ярко выраженных эмоций представилась девушка в очках. ― Как биологический вид вы способны размножаться естественным путём?

― Эм… нет. Нет, это невозможно, ― насколько это было в его силах, сухо произнёс Коннор. Он заметил, как новый вопрос зажёг азартом лица присутствующих, определяющих в своей голове степень дозволенности.

― У меня вопрос к Майклу Грейсу! ― Поднял руку человек в белом свитере. ― Как много времени заняла разработка этого проекта? Что вас вообще побудило бросить себе столь сложный вызов?

― Довольно долгое время мои идеи были в пассивном состоянии, на уровне чертежей и 3D-моделей. Это были мечты. Но знакомство с Коннором заставило меня поверить в их осуществимость. К тому же его особенности как машины помогли мне с практической частью — вычислениями и подбором материалов. Побудило же меня обещание самому себе, ― добавил наотмашь, избегая подробностей.

Коннор мысленно восхитился тем, как ловко его другу удалось обойти сокровенные подробности прошлых переживаний, связанных со смертью Дерека. Сам же он боялся впасть в ступор.

Вопросы посыпались градом. Войдя в раж, некоторые забывали представляться да уже и не считали нужными пустые формальности, понимая, что время конференции ограничено.

― Мистер Грейс, вы планируете развивать вашу технологию на более высоком уровне?

― Вглубь ― да. Хочу ли я поставить это на поток? Пока не уверен.

«Считаете ли вы этичным ваш эксперимент?», «Как долго происходила трансформация мистера Андерсона?», «Сколько в нём от машины и сколько от человека?», «Будете ли вы сотрудничать с военными?» раздавалось из разных уголков зала. Подключились работники гуманитарных наук, задавая различные философские вопросы о грани между человеческим и искусственным в Конноре. Майкл заметил, что в зале находились и девианты, но те пока отмалчивались, видимо, выжидая подходящего момента.

― Мистер Андерсон, скажите, почему вы вообще решились на перемены? У машины ведь столько преимуществ перед людьми! Вас устраивает результат? Не жалеете о том, чего лишились?

― Вот прямо сейчас жалею, что с трудом запомнил все заданные вами вопросы! ― Он измождённо рассмеялся. ― Но я постараюсь ответить по существу. ― Собрался с духом, доставая из памяти прежние чувства. ― Понимаете, всё своё время я проводил с людьми и почти никогда ― с андроидами. В итоге вернулся ко мнению, что, сколько бы во мне ни проснулось эмоций, я не человек. Между тем близость с дорогими людьми рождала во мне любопытство. И стыд. За то, кем я был. Быть собой — роботом — вдруг стало отвратительно. Я понял, что начал стыдиться быть целиком собой. Мои переживания породили много лжи…

В одно из высоких окон пролился озорной бледный луч. Невесть почему знакомый. Совсем как тот самый луч… Коннор больше не сидел в зале под пристальным вниманием толпы. Не слышал голосов, не видел однообразных любопытных лиц. Его унесло с собою лето — такое давнее, такое светлое, осевшее в памяти ненавистными цветастыми мазками. Лето, рассёкшее грязными царапинами коленку одиннадцатилетней Мари, соскочившее горячим лучом на её щёку, упавшее в урну облизанным фантиком от мороженого, улетевшее желтокрылой бабочкой с бархатистого лопуха.

Куда же они ехали? Разве теперь вспомнишь?..

Мари изнывала от жары, вредничала и строила ему рожи в автобусе, переполненном пассажирами.

— Ну долго там ещё? — Она цокнула, почесав локоть, который щекотали ворсинки на сумочке сидящей рядом старухи.

— Уже скоро, — успокаивал её Коннор, понимая, что для ребёнка это самое «скоро» подобно вечности.

На остановке в салон вошла компания из трёх андроидов, сделав тесноту невыносимой.

— Дурацкие пластмасски сейчас задушат меня! — прошептала с наигранной драматичностью, затем надула щёки и дурашливо скосила глаза, обвив руками торс своего друга. Парень-андроид из компании случайно поёрзал спиной о её затылок. — Ну, не лохматьте меня! — капризно пролепетала Мари, приложив ладошку ко взмокшему затылку.

— Ой, простите, пожалуйста, мисс, — излишне учтивым тоном извинился незнакомец.

Мари брезгливо повела плечом и крепко прижалась скулой к груди своего друга, ища в их близости спасение от суеты и тесноты. «Тук-тук, тук-тук», — тихо стала напевать себе под нос механическую песню тириумного насоса. Коннор бросил нервный взгляд на потолок, дотошно изучая траекторию полёта мухи, пока под пластиковым корпусом сходили с ума электрические искры страха. Страха, что она узнает в биении его сердца фальшь. Искусственность.

— Кошмар! — Она увидела своё отражение в стеклянных дверях. — У меня теперь «петухи» торчат!

— Какие ещё «петухи»? — Коннор ласково засмеялся, убирая ей за уши выбившиеся из причёски пряди.

— Да вот же! — Мари взлохматила себя обратно и принялась расплетать обе косы. Каскад пушащихся волос мерзко облепил вспотевшие плечи и шею.