Полураздетый труп молодой женщины с пробитой головой лежал у дивана в луже крови и выделений. Рядом, в привычной манере оборонительно сложив руки на груди, стоял Гэвин, распоряжаясь процессом сбора улик в ожидании лейтенанта Андерсона. Как только прибывшие остановились подле Рида, тот принялся посвящать их в детали случившегося. Коннором овладел азарт занятия любимым делом, вселил прежнее ощущение нормальности и способности функционировать, быть необходимым. Не пропуская ни единого слова Гэвина, он отделился от группы, немедленно начав осматривать помещение.

— Может, хотя бы сделаешь вид, что слушаешь, а? Заебал со своим желанием лезть вперёд паровоза.

— Ты знаешь, что это не мешает мне слушать тебя, Гэвин, — без злобы отозвался Коннор. — Вместо того чтобы тратить время, лучше займусь тем, для чего меня собрали на конвейере.

— А в ответ, как всегда, лишь деликатное «срать я на тебя хотел». — Он театрально задрал кверху голову. — Понимаю, ты взасос только с Хэнком целуешься, но мне нужно, чтобы ты подошёл и взглянул на кое-что.

— Орудия убийства в доме нет? — Проигнорировал отпущенную ему грубость.

— Пока ничего не нашли.

Вошедший в раж Коннор приблизился к трупу и опустился на корточки, чтобы внимательнее изучить.

— Она тут чуть меньше суток лежит, — сухо пояснил Андерсону Гэвин.

— Девятнадцать часов, — уверенно дополнил Коннор, надевая на руки одноразовые перчатки: с тех пор, как зарегистрированные андроиды получили отпечатки, это стало рабочей необходимостью.

Привычная атмосфера, привычные действия — растравленные нервы Коннора наконец-то пребывали в покое, и он столь же привычным движением обмакнул два пальца в загустевшую подсохшую кровь у головы жертвы, поднялся и вложил в рот образец. Прежде, чем на оптический блок поступила информация о взятой пробе, он почувствовал его… Этот вкус… Сладковато-железный, перемешанный с горечью земли и человеческой мочой. Слюна обильно заполнила рот, желудок сжался от омерзения, Коннор вздрогнул, и его стошнило прямо себе под ноги.

— Твою мать… — с сочувствием протянул Хэнк, скривив рот.

— Во дела!.. — Рид ошарашенно заморгал, в упор глядя на происходящее. — Мне это не почудилось? Он что, серьёзно сейчас блеванул?

— Со всеми бывает. — Андерсон простодушно пожал плечами с глупой улыбкой и, подойдя к Коннору, положил руку ему на плечо: — Жить будешь?

— Охереть! Блюющий андроид! Да тебя в цирке можно показывать.

— Катись в жопу, Гэвин, — плюясь и тяжело дыша, буркнул Коннор, едва сдерживая очередной позыв из-за желчного привкуса рвоты на языке.

— Что с ним за фигня? — Рид развёл руками, не веря увиденному.

— Пойдём-ка на воздух, — заботливо предложил Хэнк и проводил Коннора к выходу. — Сейчас принесу воды из машины.

Опустошив на улице полулитровую бутылку воды, он понемногу пришёл в себя и ровно задышал, вглядываясь в темноту уродливых улиц, подсвеченную золотом листвы и мутным светом фонаря. Мысленно отчитал себя за беспечность и глупый просчёт.

— Прости, Хэнк.

— Это ещё за что, интересно?

— Да за… Ты столько лет вынужден был смотреть на это! — Он виновато покачал головой. — Я всегда знал, но никогда по-настоящему не понимал, как же отвратительно это смотрится со стороны.

— О, это цветочки! Поверь, ты ещё дохрена всего узнаешь, о чём не имеешь истинного представления. — Хэнк сложил руки на груди и утомлённо склонил голову: предстояла долгая и трудная ночь, но он воспринимал это как рутину. Взглянув в сторону дома, увидел в дверном проёме Гэвина, озадаченно посматривающего в их сторону. — Он что, типа беспокоится? Как будто не насрать… Пойду лучше проведу с ним воспитательную беседу, иначе сплетни по всему отделу поползут, несмотря на усилия Джеффри.

— Он не станет болтать. — Коннор поглядел на Рида с толикой благодарности.

— С чего такая уверенность?

— С того, что за два года он ни разу не проболтался обо мне Мари.

***

Личный дневник — его пиратский сундук. Каменная крепость. Глубокая могила. Ни одно слово не сбежит из бумажной Бастилии²{?}[французская крепость, построенная в 1370-1381 гг. и ставшая местом заключения государственных преступников. В эпоху Великой французской революции (1789-1799 гг.) была взята и полностью разрушена.], не попадётся в грязные руки проходимца. Дневник хранил его грязные мысли и долгие беседы в письмах с другом-зверем: голодные речи, хитроумные планы, неутолимый губительный жар. Роберту нравилось наблюдать, как опрятные дорожки чернил ложились на стилизованную под старину разлинованную бумагу, впечатывали в реальность его беспомощным немой крик. Бумага ничего не услышит. Но ей можно доверять.

«Каков я всё-таки плут! Позавчера ночью снова был в темноте её кукольной комнатки, я раздел её целиком. Целиком! Мария уже такая взрослая. Такая женственная грудка. Мой язык был жаден. Она жалобно стонала, что-то бессвязно бурча. И опять звала своего поганого Коннора. Она постоянно бормочет о нём. Нашла себе святыню! Утром, главное ещё, так забавно получилось: я пришёл к Клариссе, а моя любимая девочка жаловалась, что так устала, будто всю ночь была придавлена гигантским пауком! Так смешно! Фред хорошо с ней поработал за эти годы: она вот вроде как говорит, но всё равно очень стеснительно, дескать, глупости всё это. Мария постоянно ощущает моё присутствие, но не верит в него… Моя собственность. Моя игрушечная девочка. Моё драконье сокровище».

Шорох гравия на подъездной дорожке. Минута — и в дверь позвонили. Не дождалась и нескольких секунд, стала настукивать старым дверным молотком. Роб швырнул дневник в ящик антикварного письменного стола, закрыл на ключ, нервозно поднялся и запахнул халат.

— Ну ты там спишь, что ли, старикашка? — раздался за дверью насмешливо-ласковый голос.

— Бегу, Мария! Уже бегу!

Завязал бархатный пояс и открыл, затем вынул изо рта сигару, выдохнув никотиновое облако в сторону гостьи.

— Дядя Роб, это что, бархатный халат? — Мари по-детски рассмеялась в ладошку. — Понятно теперь, почему у тебя женщины не ночуют.

Влетела внутрь, бросила как попало в углу ботинки с бумажным пакетом и принялась взъерошивать вьющиеся от влаги волосы.

— Хоть бы раз поцеловала с порога дядю, одни эти колкие шуточки твои.

Небывальщина: подскочила близко-близко, положила руку на его плечо, вцепившись крепкой хваткой обезьяньих пальчиков, и смачно чмокнула в щетинистую худую щёку, оставив на ней алый след помады. Роберт вожделенно сглотнул и в упор посмотрел на племянницу. С её плаща до сих пор не выветрился запах сигаретного дыма, и он предосудительно хмыкнул.

— Клэри напекла пирогов в честь своего повышения: угостила соседей, подружек, бомжей у киоска с фастфудом, но песочный с ревенем и корицей оставила специально для тебя, — шутливо-важнецким голоском выделила она, повесив плащ, — помнит, как ты его любишь. — Взяла бумажный пакет, открыла его и поднесла к лицу Роберта: — М-м-м, красотища! — Мари уютно зажмурилась и вдохнула сладкий аромат. — Чувствуешь?

— Да. Чувствую. Очень сладко.

Вручила ему в руки посылку и стала праздно бродить по этажу. Знакомое с детства старьё она теперь осматривала с бо́льшим интересом, как бы давая ему шанс обрести чуточку смысла.

— Сигару хочешь? — внезапно раздалось за её спиной.

— Ой, не, я не курю! — Она улыбнулась, восприняв вопрос как ещё одну «старпёрскую шутку» из уст дяди.

— Своему святоше Коннору будешь это рассказывать. — Дьявольская ухмылка и прицельный выстрел серо-ледяных глаз. — Ты ведь… не рассказывала? — Роберт прищурился с фальшивой неуверенностью: он и так знал ответ. Мари согласно кивнула.

— Но эти крепкие очень. Я привыкла у Клариссы брать, она лёгкие курит.

Стоило ей договорить, как Роберт скрылся в дверном проёме кухни и показался уже с пачкой сигарет, пахнущих вишнёвым табаком.

— Ты отчасти прав. О Конноре, — грустно произнесла Мари, вытаскивая из протянутой пачки сигарету. Вытянула шею навстречу инкрустированной тремя рубинами зажигалке в руке дяди и прикурила. — Я не думаю, что он станет меня осуждать просто… просто ему незачем знать. Я всё равно потом брошу.