– Этот негодяй считает, что может водить меня за нос! – ругался Вильямсон.
На стол упала другая газета, где главная статья буднично рассказывала о возможном переименовании Гласстона в Глассгертон. Значит газет снова две.
Раскрасневшегося от негодования Вильямсона увещевала его дочь:
– Отец, прошу, подумайте о своём здоровье…
– Чёртов Стонбай. Если это он, я его!..
Инес Браун накапала в воду несколько капель из аптечного пузырька и пыталась протянуть стакан Вильямсону, но тот отмахнулся, продолжая ругаться на весь свет. Инес с мольбой во взгляде негромко обратилась к детективу:
– Мистер Эдельхейт, прощу, сделайте что-нибудь. У вас есть для отца хорошие новости?
Искренняя забота дочери об отце выглядела настолько трогательно, что Эдельхейт передумал навязываться на завтрак. Он взял номер фальшивой газеты и вгляделся в оттиск. На этот раз из другой типографии. Но поскольку все они принадлежат Стонбаю, это не даст ничего нового. Если только…
«Банкротство "торгового принца " всё ближе!»
– Если только банкрот не обвиняет в своём грехе другого…
– Что вы сказали? – встрепенулся Вильямсон.
– Простите. Мысли вслух. Вы хотели, чтобы я выяснил, виновен ли Чарльз Стонбай в порочащих вас заголовках.
– Эдельхейт, не тяните!
– Что вы видите? – детектив развёл руками над столом.
– Две газеты, полные чуши. А вы что видите?
– Мистер Вильямсон, я должен задать вопрос и попрошу ответить на него честно. У вас с мистером Стонбаем была какая-либо договорённость, из-за которой он хотел бы сохранить с вами деловые отношения?
Эдельхейт пристально посмотрел на своего нанимателя. Взгляд разноцветных глаз всегда обескураживал собеседников детектива, заставлял их нервничать и выдавать свои секреты. Эдельхейт проделывал это со всеми, даже со своими союзниками, и лишь немногие могли выстоять.
– Я обещал держать его в курсе расследования по взрыву в моём цехе, – нехотя проворчал Вильямсон.
– А взамен?
– Взамен он не будет печатать слухи! Потому что этот Стонбай любую мелочь может раздуть до государственных масштабов.
– Другими словами, чтобы он придерживался вашей версии событий, – рассудил Эдельхейт и явственно ощутил, как Вильямсон хочет ему врезать. – Но ваше расследование не даёт ему громких заголовков. Почему вы так уверены, что автор сей… затеи с поддельной газетой он?
– Эдельхейт, если вы сейчас скажете, что он тут не при чём… – грозно постучал пальцем по столу Вильямсон.
– Я такого не говорил.
– Так он виновен или нет?!
– Я считаю, что он виновен в куда большем, ибо я вижу, – Эдельхейт снова развёл руками над газетами, – два стула, на которых пытается усидеть мистер Стонбай. Мистер Вильямсон, прошу вас поехать со мной. И заедем по дороге в полицейский участок: нам понадобится рука закона.
Констебль Хиггинс был скорее из тех, кто заботится о себе и своих усах, чем отдаёт всего себя работе. Но подвернувшиеся шансы, которые сами плыли ему в руки, не упускал, а потому, недолго думая, принял приглашение Эдельхейта. Если работа будет сделана, то какая начальству разница, что её сделал не Хиггинс.
Все трое ехали на паромобиле Вильямсона, и последний нетерпеливо ёрзал на заднем сиденье. Эдельхейт что-то шепнул водителю, и тот неторопливо поехал по мостовой, лавируя в потоке транспорта, пока в конце концов не привёз всех к редакции Стонбая.
– Что ещё нам нужно здесь? Я не желаю сегодня говорить с этим клеветником! – заявил Вильямсон.
– Вам и не придётся, – успокоил его Эдельхейт. – Констебль Хиггинс, прошу сюда.
Они остановились у служебного входа, который вёл в типографию. Внутри слышались щелчки и шумная работа станков, но Эдельхейт не собирался их беспокоить. Вместо этого он указал на царапины у замочной скважины.
– Замок взломали, – констатировал констебль. – Крайне неаккуратная работа.
Констебль Хиггинс уже ранее приезжал сюда по заявлению Стонбая о взломе. Он же осматривал и взорванный цех – два дела, по которым так и не продвинулся.
– Согласен, очень неаккуратная. Это насторожило и меня. Во всём остальном мошенник был так безупречен, но оставил столь грубые царапины. Вы когда-нибудь видели, как работает взломщик? У меня нет подобных инструментов, но, позвольте, я покажу на булавках.
Эдельхейт вынул из своего шейного платка две булавки и присел на корточки.
– Аккуратный взломщик мог бы открыть замок, не оставив следов. Дилетант оставил бы царапины… но не здесь. Когда инструмент срывается, он проскальзывает вот так.
Эдельхейт чиркнул булавкой, оставив тонкую линию от замочной скважины до середины замка, и выжидательно посмотрел на собеседников. Констебль всё понял первым:
– Царапины… Они совсем в нелогичных местах!
– Кто-то очень хотел создать видимость взлома, – кивнул Эдельхейт, – поэтому я склонен думать, что никакого взлома не было.
– Стонбай сам был в типографии! – воскликнул Вильямсон.
– Или нанял кого-нибудь, кто бы напечатал заготовленный текст, а мистер Стонбай тем временем обеспечил бы себе алиби. Помните, что я говорил вам о тексте той статьи, мистер Вильямсон? Она написана на удивление грамотно, такой складный слог и… всмотритесь.
Эдельхейт достал из саквояжа несколько газетных вырезок за авторством самого Стонбая, и везде была выделена одна и та же фраза: «Здесь нет ничего личного».
– Ха, «ничего личного» – любимая присказка Стонбая, – проворчал Вильямсон и замолк на полуслове, когда Эдельхейт показал ему позавчерашний фальшивый номер. В клеветнической статье эта фраза тоже встретилась два раза.
– Набившему руку писателю трудно скрыть устоявшийся стиль. Он всегда проглядывает.
– Это Стонбай! Я так и знал! Констебль! – скомандовал Вильямсон. – Я официально обвиняю Чарльза Стонбая в клевете! Идёмте, оформите всё, как полагается.
– Не спешите, мистер Вильямсон.
– Почему нет? – вскинулся он.
– Мы пойдём к мистеру Стонбаю… – улыбнулся Эдельхейт, – но для того, чтобы обвинить его во взрыве вашего поезда и краже из сейфа.
Гай изучал документы бухгалтера не зря. Там нашлось много интересного. Подтасовка цифр, сделок, событий. Чтобы фальшивые сведения выглядели убедительно, следовало оставить их след в как можно более давних документах. И несчастный бухгалтер Стонбая занимался этими делишками уже несколько лет.
Если очистить зёрна от плевел, то получается, что большие прибыли газетного магната не такие и большие. Купленные типографии за счёт печати мелких брошюр и рекламок не могли покрыть аппетиты Стонбая, а те были под стать его званию «торгового принца».
Вот только «принц» по меркам магнатов давно нищий. Его детище – ежедневная газета «Вестник Гласстона» – единственное, что удерживало его печатную империю на плаву. Каждый громкий заголовок приливом приносил Стонбаю деньги, повышал стоимость акций и славу.
Если бы Стонбай был таким же умелым дельцом, как Вильямсон, то не нажил бы столько проблем. Но, увы, он был лишь умелым писакой. Все появлявшиеся за последний десяток лет газеты-конкуренты он тут же скупал и тратил невообразимые суммы ради того, чтобы быть единственным источником сенсаций.
Чем больше Эдельхейт узнавал из документов, тем лучше понимал суть человека по имени Чарльз Стонбай. Тот словно артист на сцене желал каждый день играть только главную роль, выдавать только громкие события, которые обсуждались бы в самых разных компаниях – от рабочих на перекурах до высшего света. По его публикациям люди в других городах и странах будут судить о Гласстоне и эпохе прогресса. И автором этой истории запомнится именно Чарльз Стонбай.
Гласстон – это место, где обязано происходить что-то громкое каждый день. Так он думал. Но, к несчастью для Стонбая, не происходит. Поэтому он постоянно вился возле Вильямсона – своего главного инфоповода, превратившего редактора когда-то маленькой газетёнки в «торгового принца». Но даже такой инфоповод за много лет стал для искушённой публики рутиной. В таком контексте взрыв на фабрике Вильямсона стал для Стонбая настоящим подарком. И таких «подарков» у Стонбая было много.