– У тебя раньше времени адвокатская практика началась? – ядовито рявкнула Измайлович. – Не трать слова, Олег, кидаясь в защиту вашей святыни. Похоже на то, что для меня важны их приветствия?!

Ой, ты что, да нет.

От Марины напористо несло гневным отрицанием, которое явно заполняло её до бровей; похоже, это была единственно доступная ей форма самопомощи.

Только отрицание?

Да куда там. Ещё она была полна злости. Зависти. Уязвлённого самолюбия. Обиды. Но даже и за ними мелькало что-то ещё.

Что-то, что он непременно должен был увидеть, прежде чем уйдёт отсюда.

– За каким-то же чёртом ты подошёл к этому столу, – задумчиво протянул Агрессор.

Что нужно здесь понять?

– Я попрошу о переселении! – сквозь зубы бросила ржавая, злобно ковыряя пальцами правой руки заусенцы на левой. – Нет сил уже терпеть её!

– Хватит, Настя! – урезонила её Ангелина. – Я тебе, возможно, открою секрет, но Вера тебя тоже «терпит»! Так что вы в одной лодке!

«В одной лодке»? В одной лодке.

И в тот же миг мозг накрыло ярким, как солнечный март, осознанием.

Подумать только! Его и Марину его и Марину! внезапно кое-что объединяло.

Так вот от чего он тоже мучился, глядя на Уланову и Елисеенко!

Вот какое чувство Марина прятала и отрицала сильнее всего!

Старое, как мир; едкое, как женское коварство.

Это ревность, Мариш. Это она.

* * *

Сегодня уютная тишина его квартиры походила на липкую паутину.

Вера уже час ходила из угла в угол, то и дело отодвигая шоколадную штору, чтобы посмотреть во двор. Солнце давно спряталось за тучей, ветер усилился, а небо походило на грязный пенопласт.

Отчего-то казалось, что она сильно виновата перед ним.

И это одновременно пугало и злило.

С начала февраля Свят ни разу не повысил на неё голос – но всё равно ухитрялся как-то транслировать, что часто недоволен.

Недоволен и молчит. Недоволен и молчит.

Когда эта дамба прорвётся, потоп затронет даже Австралию.

Наверное, я зря крикнула ему, что хочу побыть одна.

Но и делать вид, что не хочу этого, тоже уже устала.

Порой ей жутко не хватало сна на отдельной кровати, ночей без ночника и вечеров наедине с собой; но говорить ему об этом она боялась.

Казалось, стоит отвергнуть малую толику его привязанности – и она потеряет всю.

Почему он наотрез отказывается спать без ночника?

Спрашивать это она боялась тоже.

Откуда столько страха перед беседами о своих желаниях?..

Это жутко неправильно – бояться говорить что-то тому, с кем делишь постель.

Присев на корточки, Вера коснулась струн гитары; струны ответили тугим стоном.

Точно такой уставший стон уже несколько недель бился в душе.

Помимо неудобных упрямых мыслей о страхе, её ужасно угнетала мрачная неприязнь: неприязнь Артура и Насти.

Откуда она взялась – неприязнь Артура? Что я ему сделала?

Но неприязнь Артура – какой бы странной она ни была – хотя бы ограничивалась часом в день. Неприязнь же Насти лилась на неё бесконечным потоком – и именно в те редкие моменты, которые она выкраивала, чтобы побыть в общаге одной.

– Зачем ты кивнула Марине? – хмуро поинтересовалась Верность Ему, скрестив на груди пухлые руки. – Ты должна была посмотреть, как сделает он, – и сделать так же.

– Ещё чего! – возмутилась Верность Себе, сдув с потного лба прядь волос. – Он просто сделал вид, что её там нет! А это очень глупо!

– Они так долго были вместе, что явно в чём-то друг другу соответствовали: нравится ему это или нет, – задумчиво протянула Интуиция, тоже гладя струны.

Пожалуй, Свят зря прикидывается, что Марины никогда не существовало.

Это его прошлое, по которому он пришёл в настоящее; часть его жизни.

Как Дима – часть жизни её.

В последнее время она вспоминала Шавеля всё чаще.

Не с теплом или ностальгией, нет. С опасением. Настороженным опасением.

Как только в голове начали роиться мысли, что Свята ей порой слишком много, вместе с ними пришло и ужасное беспокойство: а что, если мать права?

Что, если я «ни с кем не могу по-людски»? Что, если я просто волк-одиночка?

– Нет, милая, – прошептала Верность Себе, смиренно подстраиваясь под её состояние. – Ты не волк-одиночка. Просто кому-то уединение нужно реже, а кому-то – чаще.

Из всех, кто сейчас вился вокруг, лучше всех жажду к уединению, пожалуй, понял бы… Олег. В груди что-то медленно сжалось.

Олег был отдельным сортом тревоги; громадным нарывом на теле её спокойствия.

Уж лучше бы она не заикалась Святу о желании перестать скрываться.

От Олега исходила мощная энергетика светлого разума и сильной души.

С ним хотелось… разговаривать. Разговаривать не чтобы использовать возможность сказать, а чтобы получить шанс послушать.

И желание разговаривать с ним сводило сердце такой виной, по сравнению с которой вина за любовь к уединению казалась ребячеством.

…Тишину надрезал плач низкой октавы, и Вера вздрогнула.

Чёрт. Она слишком сильно дёрнула за одну из струн.

А на другой стороне от всей этой суматохи цвела вечная и нежная, мягкая и сочная весна. На другой стороне царил запах горькой мяты, обнимал плечи пушистый плед и пульсировало доверчивое сердце в его бескрайней груди.

На второй чаше весов было то, что стóило всеобщего возмущения и моей усталости.

Будто что-то почувствовав, Вера шагнула к окну и отдёрнула штору; во двор медленно вкатилась и обосновалась на крайнем парковочном месте белая Ауди. Лихорадочно вернув штору на место, она закусила губу и попыталась дышать медленно и глубоко.

Спокойно. Спокойно. Уверенность и самообладание сейчас вполне потребуются.

– Ты что? – с подозрением прошипела Верность Ему; между её бровей залегла хмурая морщинка. – Хочешь обрушить на него очередной «серьёзный разговор»? Чего тебе не имётся? Обязательно надо испоганить восьмимартовские выходные? Немедленно прислушайся к страху! Страху виднее!

Не «серьёзный», нет. И не такой уж «разговор».

Просто попрошу, чтобы мы чаще ночевали по отдельности.

– С каких это пор «страху виднее»? – осадила коллегу Верность Себе. – А ну не лезь!

Верность Ему вспыхнула презрительной обидой, но промолчала.

– Страху не виднее, моя девочка, – тихо сказала Интуиция. – «Серьёзные разговоры» начинать нужно, нужно обязательно. Эта та уязвимость, через которую к тебе приходит сила.

В изящных пальцах Интуиции возникла круглая медаль, на одной стороне которой блестело слово «Vulnerabilis8», а на второй – «Validus9».

– Помнишь? – с ласковой улыбкой поинтересовалась Интуиция. – Ты впервые использовала связь этих слов, когда готовила доклад по античной философии – на втором курсе. Не забывай всё, что знаешь, моя милая; никогда.

Не забывай всё, что знаешь.

В груди потеплело; Интуиция всегда умела найти нужные слова.

– И не надо оправдываться за свои потребности, – предупредительно добавила Интуиция, любовно погладив своё золотистое платье. – За потребности – не надо.

Оправдываться за саму себя – по старой привычке.

Сейчас было самое время почитать стихи Рождественского; личный сорт Евангелия, что лежал на подоконнике кухни.

Но Свят уже шёл домой.

Над входной дверью заорал звонок. Настроив твёрдую поступь, Вера прошагала бежевый ковролин маленькой прихожей и впустила в квартиру её хозяина. От него пахло свежестью морозной весны и мятным ароматизатором салона.

Это были беспечные и романтичные амбре.

Но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: он скрывает напряжение.