В методологическом плане концепция его сводится к яростному отрицанию марксистского постулата об од­нолинейное™ исторического процесса. Как для всякого бывшего марксиста, это больная для него тема, и он мно­го раз к ней возвращается. Универсальность марксизма, его высокомерная уверенность, что провозглашенные им формы общественного развития одинаково подходят для всех стран и народов, бесила Виттфогеля. Он противопо­ставил ей методологию «многолинейности» обществен­ного развития.

К удивлению критиков, однако, Виттфогель оказался решительно не в состоянии своей методологии следовать. Во всяком случае, центральный тезис его теории состоит как раз в единственности исходного исторического пунк­та деспотизма. Расположен этот пункт, полагал он, в засу­шливых районах Азии и Ближнего Востока, где люди не могли прокормить себя без искусственного орошения. Именно жизненная необходимость в строительстве гигант­ских ирригационных сооружений и привела, по Виттфоге- лю, к формированию менеджериально-бюрократических элит, поработивших общество. Потому и предпочитает он называть деспотизм «гидравлической» или «агроменед- жериальной» цивилизацией.

Но тут вдруг и наталкивается эта элегантная концепция на непреодолимое препятствие. Оказывается, что многие страны, вполне отвечающие его собственному описанию деспотизма, расположены были очень далеко от засушли­вой сферы. Для человека непредубежденного и тем более проповедующего, как Виттфогель, «многолинейность», никаким бы это препятствием, конечно, не стало. Он про­сто предположил бы, что возникает деспотизм и по каким- то другим, «негидравлическим» причинам. Но вместо это­го элементарного предположения автор делает нечто пря­мо противоположное. Он начинает вдруг выстраивать сложнейшую иерархию деспотизмов, берущую начало в той же гидравлике.

В дополнение к «плотному», или «ядерному», деспо­тизму включает эта иерархическая семья множество раз­ных «типов» и «подтипов», в частности, деспотизмы «мар­гинальные» и даже «полумаргинальные», не имеющие уже не малейшего отношения к искусственной ирригации. Мало-помалу весь мир за пределами Западной Европы и Японии — совершенно независимо от количества выпа­дающих в нем осадков — втягивается таким странным об­разом в воронку «гидравлической цивилизации».

В этом пункте методология Виттфогеля с пугающей яс­ностью обретает черты той самой универсальности, ко­торую он так ненавидел в марксизме. Разве что вместо «однолинейного» евангелия от Карла Маркса возникает перед нами «двухлинейное» (или, если хотите, биполяр­ное) евангелие от Карла Виттфогеля. А это уже прямо свя­зано с проблемой «русского деспотизма».

ПОСЛЕДНЯЯ ФОРМУЛИРОВКА

Первоначально (в ранних статьях 1950-х и, конечно, в главной своей книге) Виттфогель утверждал категориче­ски, что с младых, так сказать, ногтей Россия безусловно принадлежала к этому деспотическому семейству. Выст­раивалось это у него таким замысловатым образом. «Ядерный» деспотизм был в Китае. Когда в первой поло­вине XIII века Китай оказался жемчужиной монгольской короны, он «заразил» своей политической организацией культурно отсталых завоевателей. И, двинувшись на За­пад, монголы понесли с собою эту китайскую «заразу». Поскольку, однако, «ядерным» деспотизмом стать мон­гольская империя не могла по причине полного равноду­шия к земледелию, тем более ирригационному, пришлось ей удовольствоваться статусом «маргинального». А заво­евав Киевскую Русь, превратила она свою новую запад­ную колонию соответственно в «подтип полумаргинально­го деспотизма». В некое то есть очень-очень отдаленное, но все-таки несомненное политическое подобие Китая.

Схема, как видите, и впрямь сложноватая. И уязвимая. Во всяком случае, когда шесть лет спустя после выхода книги ей бросили вызов в Slavic Review некоторые истори­ки (год спустя дискуссия вышла отдельной книгой), Витт- фогель попытался изложить ее более основательно. Вот его последняя формулировка: «Византия и монголы Зо­лотой Орды были теми двумя восточными государствами, которые больше всего влияли на Россию [в допетровскую эпоху]. Все согласны, что в Киевский период, когда визан­тийское влияние было особенно велико, русское общест­во оставалось плюралистическим («многоцентровым»)... тогда как в конце монгольского периода возникло в Моск­ве одноцентровое общество, доминируемое самодержав­ным государством. Как свидетельствуют факты, самодер­жавие исполняло ряд менеджериальных функций, кото­рые государства позднефеодальной и постфеодальной Европы не исполняли. Свидетельствуют они также, с дру­гой стороны, что многие государства на Востоке исполня­ли эти функции»⁴.

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Разумеется, Виттфогель и представления не имел, что лишь повторял на своем «гидравлическом» языке идеи русских евразийцев, без всякой гидравлики пришедших к аналогичному выводу, по крайней мере, за четыре деся­тилетия до него. Вот что писал, например, еще в начале 1920-х один из основателей евразийства Николай Трубец­кой: «Господствовавший прежде в исторических учебни­ках взгляд, по которому основа русского государства бы­ла заложена в так называемой Киевской Руси, вряд ли мо­жет быть признан правильным. То государство или та группа мелких, более или менее самостоятельных кня­жеств, которых объединяют под именем Киевской Руси, совершенно не совпадает с тем русским государством, ко­торое мы в настоящее время считаем своим отечеством... В исторической перспективе то современное государство, которое можно называть и Россией и СССР (дело не в на­звании), есть часть великой монгольской монархии, осно­ванной Чингисханом».⁵

Как на ладони здесь перед нами негласное сотрудниче­ство между русскими националистами и «ястребами» за­падной историографии, когда идеологи противополож­ных вроде бы конфессий единодушно отлучают Россию от Европы. Началось это странное сотрудничество, впро­чем, как, я надеюсь, помнит читатель, очень давно, еще в XV веке, когда ненавистники «латинства», иосифляне в трогательном согласии со своими заклятыми врагами яростно сопротивлялись церковной Реформации. Но те, старые иосифляне, не объявляли себя, по крайней мере, наследниками только что изгнанных тогда с русской земли бусурманских завоевателей. И не подозревали, в отличие от новых иосифлян, что ярлык «чингисханства» обрекает Россию на такое же изгойство в семье цивилизованных на­ций, на какое обрекал в глазах античных мыслителей Пер­сидскую империю ярлык «варварства». Но странным обра­зом нисколько не беспокоило чингисханское родство ио­сифлян XX века. Напротив, они этим изгойством своей страны гордились.

«Без татарщины не было бы России», — провозглашал главный идеолог евразийства Петр Савицкий⁶. «Москов­ское государство возникло благодаря татарскому игу», — вторил ему Трубецкой⁷. А Михаил Шахматов пошел даль­ше всех: он приписывал монгольскому нашествию «обла- гороживающее влияние на построение русских понятий о государственной власти»⁸. В чем конкретно заключа­лось благородство этого влияния, разъясняет нам евра­зийский историк Сергей Пушкарев: «Ханы татарские не имеют надобности входить в соглашение с народом. Они достаточно сильны, чтобы приказывать ему»⁹. Ну и рус­ские князья, естественно, хотя и «перестали быть суверен­ными государями, ибо должны были признать себя под­данными татарского царя», но зато... «могли, в случае столкновения с подвластным русским населением, опи­раться на татарскую силу»¹⁰.

Само собою разумеется, что «в татарскую эпоху слово «вече» получило значение мятежного сборища»¹¹. Ни на минуту не сомневаюсь я, что наблюдения эти, по крайней мере, частично верны. Так оно, вероятно, во многих слу­чаях и было. Но гордиться этим?..

Читатель ведь тоже вправе спросить: если подавление собственного народа с помощью свирепых завоевателей называть «облагороживающим», то что же тогда назвать предательством и коллаборационизмом? Право, очень уж извращенным надо обладать умом, чтоб полагать благо­родным «закрепощение народа на службе государству», которое тоже, как беспристрастно сообщает нам другой евразийский историк, Георгий Вернадский, унаследовано было от завоевателей¹². В конце концов, разве не именно это порабощение народа государством и имел в виду, го­воря о «русском деспотизме», Виттфогель? Даже совет­ская историография была, как мы помним, куда в этом смысле щепетильнее.