Все это слилось воедино в Ливонской войне.

АНТИТАТАРСКАЯ СТРАТЕГИЯ

Ее формирование должно было начаться еще в 1520-е, после первого со времен Угры татарского нашествия на Москву. Помните, Максим Грек тогда же и предложил ге­неральную переориентацию московской внешней полити­ки? Увы, услышать его оказалось некому. Стратегом князь Василий был никудышным. Кончилось тем, что в ходе об­щего погрома нестяжателей Максима же и обвинили в шпионаже в пользу турецкого султана, против которого предлагал он воевать.

Естественно, что не прошло и двух десятилетий, как Са­иб-Гирей снова появился под Москвой с ордою. И на этот раз шли уже с ним открыто «турецкого султана люди с пушками и пищалями». Шли нагайская, кафинская, аст­раханская, азовская, белгородская орды. Ожил, каза­лось, старинный кошмар Москвы. Опять, как при недоб­рой памяти ханах Золотой Орды Тохтамыше, Едигее, Ах- мате, двигалась на нее вся большая татарская рать. Опять от имени ребенка-государя (Ивану было 11 лет) призыва­ли воинов за «святые церкви и за православное християн- ство крепко постоять». Опять, укрепляясь духом, говори­ли россияне, прочитав призывную грамоту к братьям и се­страм: «Послужим государю малому и от большого честь примем... Смертные мы люди, кому случится за веру и за государя до смерти пострадать, то у Бога незабвенно бу­дет, а детям нашим от государя воздаяние будет»¹³.

Страшно подумать, как они ошибались. Кровью и желе­зом воздаст их детям «большой государь».

Саиб-Гирея от Москвы отбили. И на этот раз сигнал грозной опасности был наконец услышан. С приходом Правительства компромисса фронт московской политики, пусть с четвертьвековым опозданием, повернулся на юг.

Первый успех на этом новом историческом повороте — разгром и ликвидацию поволжских ханств — нельзя, од­нако, было считать финалом новой, антитатарской страте­гии. Ведь оставался Крым. За ним маячила Турция. И ждать покоя от них отныне было нельзя.

Более того, покорение Казани не улучшило, а ухудшило международное положение Москвы. Казань была татар­ским царством лишь по имени, на самом деле она пред­ставляла собою многонациональное государство. Под та­тарами в ней сидели, как выразился Курбский, пять язы­ков: мордва, черемисы, чуваши, вотяки и башкиры. Москва неожиданно для самой себя становилась империей.

Между тем весь план Реконкисты, если помнит чита­тель, опирался как раз на принцип национальной и рели­гиозной однородности русского государства. Именно на нем, как мы помним, и строил Иван III свою стратегию рас­членения Литовской империи. Теперь, когда империей оказывалась Москва, очевидно было, что именно на этом и постараются сыграть турки.

Еще в 1520-е крымский хан уверял, что Казань — «юрт наш». По-татарски это как раз и значило «отчина». Отсю­да был лишь один шаг, чтобы «юртом нашим» объявил Ка­зань и султан — обретая священное право добиваться расчленения России. Короче, останавливаться на полдо­роге, не покончив с его притязаниями раз и навсегда, бы­ло нельзя. Сам статус Москвы как великой державы зави­сел теперь от этого. Просто не могла она вступить в евро­пейскую семью полноправным членом, покуда висела над нею тень зависимости от Турции.

Да и в самом непосредственном смысле Крым был смер­тельно опасен. Он держал под контролем богатейшие об­ласти страны. Юг, ее потенциальный хлебный амбар, ле­жал мертвым —■ копыта татарских коней превратили его в пустыню. Даже не нападая, Крым разорял Москву. Даже не имея сил покорить ее, способен он был вызвать в ней национальный кризис. Так, по-видимому, и рассуждали по­литики Правительства компромисса. И правота их подтвер­дилась самым жестоким образом. Отказ от антитатарской стратегии и впрямь вызвал в Москве национальный кризис.

ЦЕНА ОШИБКИ

Поход Девлет-Гирея в 1571 г. не был обычной татар­ской грабительской экспедицией. На этот раз крымчаки шли отвоевывать Казань и Астрахань. Не застав царя в Кремле, они сожгли Москву. Такого пожара страна еще не видела. Почти все население города погибло в огне. Те, кто спрятался от огня в каменных подвалах, задохнулись от дыма, в том числе главнокомандующий московскими войсками старший боярин Иван Петрович Бельский. Ули­цы были завалены обгоревшими трупами. Их сбрасывали в реку, но так много их было, что и «Москва-река мертвых не пронесла». Город пришлось заселять заново.

Царь, сбежавший из своей столицы, был так перепуган, что соглашался отдать Девлет-Гирею Астрахань. Но тот издевательски ответил, что одной Астрахани ему мало, требовал еще и Казань. Только вмешательству Европы обязана была на этот раз Москва своим спасением. Но об этом чуть дальше. Сначала о долговременных последстви­ях нашествия 1571 года. Дело в том, что историки практи­чески единодушно связывают с ним хозяйственную ката­строфу, постигшую страну в 1570-е.

Сошлюсь на М.Н. Покровского: «Весь московский по­сад татары выжгли дотла и... 17 лет спустя он не был еще полностью восстановлен. Целый ряд городов постигла та же участь. По тогдашним рассказам в одной Москве с ок­рестностями погибло до 800 тысяч человек, в плен было уведено 150 тысяч. Общая убыль населения должна была превышать миллион, а в царстве Ивана Васильевича едва ли было более 10 миллионов жителей. Притом опустоше­нию подверглись старые и наиболее культурные области: недаром потом московские люди долго считали от татар­ского разорения, как в XIX веке долго считали «от 12 го­да». На счет татарского разорения доброю долею прихо­дится отнести то почти внезапное запустение, какое кон­статируют исследователи в центральных уездах, начиная именно с 1570-х... Это есть исходный хронологический пункт запустения большей части уездов московского цен­тра... Слабые зачатки отлива населения, наблюдавшиеся в 50—60-х, превращаются теперь в интенсивное, чрезвы­чайно резко выраженное явление бегства крестьян из цен­тральной области»¹⁴.

Если вспомнить, что именно с этим внезапным запусте­нием советские историки всегда связывали государствен­ное закрепощение крестьян (правда, даже мельком не упоминая, что причиной этого страшного феномена как раз и был отказ контрреформаторов от антитатарской стратегии), то последствия нашествия 1571 г. начинают выглядеть поистине апокалипсическими¹⁵. Выходит, что наложило оно отпечаток на весь ход русской истории. Тем более что, как мы уже знаем, для Турции было оно лишь прелюдией к расчленению и завоеванию Москвы. По крайней мере второй поход назначен был уже на сле­дующий год.

По словам Генриха Штадена, в 1572-м «города и уезды русской земли все уже были расписаны и распределены между мурзами, бывшими при крымском царе — кто ка­кую должен держать. При крымском царе было несколь­ко знатных турок, которые должны были наблюдать за этим... Крымский царь похвалялся перед турецким кайзе­ром, что возьмет всю русскую землю в течение года, вели­кого князя пленником уведет в Крым и своими мурзами займет русскую землю... Он дал своим купцам и многим другим грамоты, чтоб ездили со своими товарами в Ка­зань и Астрахань и торговали там беспошлинно, ибо он — Кайзер и Господин всея Руси»¹⁶. Даже Р.Ю. Виппер, са­мый пылкий из поклонников Грозного, не решался игно­рировать это свидетельство: «Штаден учит нас оценить по-настоящему... эпоху крымской опасности»¹⁷. С татара­ми шли тогда все прежние союзники Москвы — и нагайцы, и даже, если верить Штадену, кабардинский князь Тем- рюк, тесть Ивана Грозного. Это должно было производить сильное впечатление: уж очень напоминало бегство с то­нущего корабля.

Так ведь и вправду была в эти годы страна на грани ги­бели — истязаемая, деморализованная. Ее лучшие воен­ные кадры были истреблены опричниной. Если бы турки действительно могли помочь Девлет-Гирею в этом роко­вом для Москвы предприятии, шансов устоять против них практически не было. Но туркам, на наше счастье, было тогда не до походов на Москву. Им неожиданно пришлось перейти к обороне, защищая свои средиземноморские коммуникации с Египтом, которым угрожала испано-вене­цианская коалиция. Ибо как раз в 1571-м Дон Хуан Авст­рийский наголову разгромил турецкий флот при Лепанто.