Несомненно, что Иван III был первым русским государем, осознавшим роковую опасность этого наследия ига. Но ему тем не менее приходилось считаться с церковным земле­владением как со священной «стариной». Мало того, он, как мы помним, не смел уронить авторитет церкви, чтоб не выпустить из рук самый мощный инструмент раскола Лит­вы — ее православно-католический антагонизм. Короче, не мог он, подобно Густаву Вазе или Генриху VIII, просто от­нять у монастырей земли. Противоборство с церковью тре­бовало глубокой, хитроумной и коварной стратегии. При­чем в области, где он, прагматичнейший профессиональ­ный политик, был менее всего искушен: следовало искать бреши в идеологической броне противника.

В ПОИСКАХ ПРОТЕСТАНТИЗМА

Правда, первая брешь всегда была налицо. Я имею в ви­ду старый церковный спор о пределах вмешательства го­сударства в церковные дела. Если в XIV веке митрополит Киприан, а в XV Фотий утверждали полную независимость церкви, то уже в начале того же XIV века Акиндин защи­щал право князя судить самого митрополита. На той же позиции стояли Кирилл Белозерский, митрополит Иона, Иосиф Волоцкий, старец Филофей и даже учителя раско­ла. И спор этот был вовсе не схоластический, а сугубо ути­литарный. Ибо в храмине русской церкви рано завелся ко­варный внутренний червь. И справиться с ним мечом ду­ховным, в открытой идейной схватке, церковь, занятая в основном делами земными, светскими, чтоб не сказать частно-хозяйственными, не умела. Требовался меч желез­ный, великокняжеский.

Червем этим была ересь. Это на ее голову призывали церковные публицисты княжеские громы и молнии, распи­сываясь, конечно, тем самым в своей идейной слабости, но и давая государству легальный, самой церковью при­знанный повод для вмешательства в ее внутренние дела.

Менее дальновидный, чем Иван III, лидер заключил бы отсюда, что ересь и должна стать тем политическим скаль­пелем, которым можно взрезать земную плоть церкви. Многие при его дворе на это, похоже, и рассчитывали. Елена Стефановна, его сноха и мать венчанного на царст­во Димитрия, возглавляла влиятельный еретический кру­жок, прочно обосновавшийся в палатах великого князя. Позиции еретиков были сильны и в правительстве. В част­ности, еретиком был один из самых близких Ивану III лю­дей, знаменитый дипломат дьяк Курицын¹⁶.

Но великий князь смотрел на вещи глубже. Он мог по­кровительствовать еретикам, но сам стать еретиком не мог: православие нужно было ему во всей чистоте и блес­ке своего авторитета. И поэтому нуждался он в чем-то сов­сем другом. В чем-то, что позволило бы ему лишить цер­ковь ее земель в защиту истинного православия. Из чего следовало бы, что именно церковное землевладение и есть ересь.

Нам теперь ясно, что нуждался он в протестантизме. Но он ведь даже не подозревал о его существовании. За­то великий князь хорошо знал, какую предстояло ему вы­строить стратегию. Ему необходимы были две борющиеся внутри церкви партии, которыми он мог бы манипулиро­вать, как делал в Новгороде, в Казани и пытался делать в Литве. Одной из этих партий была существующая цер­ковь. Но где было взять другую?

И великий макиавеллист предпринял нечто беспреце­дентное в европейской истории. Перефразируя Вольтера, можно обозначить его решение так: если православного протестантизма не существует, его следует придумать.

Правда, существовала и независимо от его намерений скромная секта «заволжских старцев», убегавших в леса от соблазнов монастырского любостяжания и проповедо­вавших скитский подвиг: «умное делание». Старцы учили: «Кто молится только устами, а об уме небрежет, тот молится воздуху, Бог уму внимает». Иными словами, не постом, воздержанием и дисциплинарными мерами до­стигается подлинная близость к Богу, а тем, чтобы «умом блюсти сердце», чтобы позитивной работой разума кон­тролировать грешные страсти и помыслы, идущие от мира и от плоти.

Мы не совершим ошибки, истолковав эту доктрину как русский вариант предпротестантизма, созвучный устрем­лениям предбуржуазии. Но доктрина эта находилась тог­да в самой ранней и нежной стадии — росток, не успев­ший еще пустить корни в грубую церковную толщу. Он был слаб и беззащитен — подходи и дави. Скорее намек, чем свершение. И надобна была вся цепкость взгляда Ива­на III, чтоб просто заметить кротких старцев. Да еще и вы­тащить их на политическую арену. И тем более — втянуть в орбиту яростных страстей человеческих, от которых они как раз и бежали. Чтоб, короче, превратить смиренное по­движничество в некое подобие политической партии, во­шедшей в русскую историю под именем нестяжательства.

ЦЕРКОВНОЕ НЕСТРОЕНИЕ

В 1490-е русская церковь была в полном разброде, ни­мало не отличаясь этим, впрочем, от всех европейских церквей того времени. Ее потрясали ереси, а чтобы создать серьезное обновленческое движение, требовались кадры, которых не было, требовалось высокое сознание долга пе­ред страной, чему обитатели тогдашних монастырей, праг­матики и бизнесмены были глубоко чужды. Жадность съе­дала дисциплину, разврат — духовные цели. Церковь была успешным ростовщиком, предпринимателем и землевла­дельцем, но она перестала быть пастырем народным, ин­теллектуальным лидером нации. И ясно было это всем.

В известных царских вопросах Собору 1551 г. церков­ное нестроение описано так страстно и ярко, словно бы автором их был самый знаменитый публицист нестяжа­тельства, русский Лютер, князь-инок Вассиан Патрикеев. «В монастыри поступают не ради спасения своей души...

а чтоб всегда бражничать. Архимандриты и игумены доку­паются своих мест, не знают ни службы Божией, ни брат­ства... прикупают себе села, а иные угодья у меня выпра­шивают. Где те прибыли и кто ими корыстуется?.. И такое бесчиние и совершенное нерадение о церкви Божией и о монастырском строении... На ком весь этот грех взы­щется? И откуда мирским душам получать пользу и отвра­щение от всякого зла? Если в монастырях все делается не по Богу, то какого добра ждать от нас, мирской чади? И через кого просить нам милости у Бога?»¹⁷

Хорошо слышно, как сквозит в этом тексте не один лишь политический расчет, но сама растревоженная и ужаснувшаяся собственному падению религиозная со­весть. «Что-то надо с церковью делать, иначе всем нам не будет прощения — ни на этом свете, ни тем более на том». Таков был общий идеологический тон жизни России в до- самодержавное столетие. Церковь нуждалась в образо­ванных, интеллигентных и бескорыстных людях. Церковь нуждалась в духовном порыве и очищении. Даже если не существовало бы проблемы церковных земель, Реформа­ция была для нее императивом.

Ничего специфически российского тут не было, то же самое переживали все поднимающиеся европейские стра­ны. Сама история бросила вызов главному идеологичес­кому институту общества, единственно возможному тогда генератору его идей. И ответ русской церкви на этот вызов тоже был, как мы сейчас увидим, типичен для всех подни­мающихся европейских стран.

Негоже, однако, забывать, что первой в Европе, на по­коление раньше других, поставила этот судьбоносный во­прос на повестку дня государственной политики именно Россия. И что, демонстрируя мощь своего европейского потенциала, первой же объявит она себя в 1610 г. консти­туционной монархией. Но об этом в другом месте. Сейчас лишь вздохнем: какая, право, жалость, что драгоценное это наследство словно бы бесследно потеряно, раствори­лось в чреве известного уже нам Мифа — как, между про­чим, доказала и майская 2000 года конференция в Сток­гольме, которую мы упоминали.

ИОСИФЛЯНСТВО

В чем состоял реформационный аргумент нестяжателей и их духовного лидера знаменитого русского монаха и пи­сателя Нила Сорского, читателю уже, конечно, догадаться не трудно. Реформация нужна была им, чтобы освободить церковь для исполнения ее естественной функции. Впер­вые представился ей шанс стряхнуть греховный прах на­следия ига, стать интеллектуальным и духовным штабом нации. Политическая необходимость, вдохновлявшая их державного покровителя, и уж тем более экономическая необходимость защитить интересы хрупкой русской пред- буржуазии их, конечно же, не заботили. Для ранних нестя­жателей Реформация начиналась и кончалась реформой церкви. Разумеется, они вступались за еретиков, их возму­щала эксплуатация крестьян на монастырских землях, они вообще защищали всех обиженных и гонимых и в этом смысле выступали, говоря современным языком, как свое­го рода средневековое движение в защиту прав человека. Но политической артикуляции идеи их, в особенности по­началу, лишены были полностью.