И самое неожиданное, двинские документы свидетель­ствуют, по словам Копанева, что «деревни или части дере­вень стали объектом купли-продажи без каких бы то ни было ограничений». Переходила земля из рук в руки «навсегда», т. е. «как собственность, как аллодиум, утра­тивший все следы феодального держания»⁴.

Вот вам еще один парадокс: в самый разгар феодаль­ной дифференциации полным ходом, оказывается, шла в русской деревне дефеодализация. Иначе говоря, зем­ля становилась частной крестьянской собственностью. «Окрестьянивались» даже мелкие и средние боярские се­мьи. В блестящем генеалогическом исследовании бояр­ского рода Амосовых Н.Е. Носов детально проследил их судьбу на протяжении четырех столетий. Складывалась она так. Приспосабливаясь к новым экономическим усло­виям, бояре Амосовы очень скоро превратились просто в богатых крестьян (впоследствии они оказались крупней­шими архангелогородскими купцами петровской эпохи). Короче, в России появились крестьяне-собственники не­сопоставимо более могущественные и богатые, нежели помещики. И принадлежали им как аллодиум, т. е. частная собственность, не только пашни, огороды, сенокосы, зве­риные уловы и скотные дворы. Еще важнее было то, что принадлежали им рыбные и пушные промыслы, ремеслен­ные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строга­новых, с тысячами вольнонаемных рабочих.

Другое дело, что оба социальных процесса, одновре­менно, как видим, протекавших в русской деревне в доса- модержавное столетие — феодальная дифференциация и крестьянская дефеодализация, — оказались одинаково разрушительными для традиционной общины. Она распа­далась. В одном случае под давлением барщины, в дру­гом — денег. Ибо там, где есть «лутчие люди», обязатель­но должны быть и «худшие». Русские акты того времени пестрят упоминаниями о «бобылях», «детенышах», «каза­ках», «изорниках» — все эти названия относятся к обез­земеленной сельской бедноте, зарабатывавшей теперь свой хлеб как наемная рабочая сила.

И тем не менее разница между результатами обоих про­цессов, одинаково разрушительных для традиционной об­щины, была громадной. Великолепно описал ее тот же Но­сов. Да, говорит он, крестьянская дифференциация приво­дит к тому, что старая волость полностью утрачивает черты сельской общины как коллегиального «верховного» соб­ственника волостных земель и угодий и становится адми­нистративно-тяглой территориальной единицей. Но зато превращается она теперь в «черный волостной мир, объе­диняющий крестьян-аллодистов, защищающий их от феодалов-землевладельцев, а главное, представляющий их общие интересы перед лицом государства»⁵.

Прямо противоположные последствия имел распад об­щины в результате экспроприации ее земель помещиками. Они «подрывали устои волостного крестьянского мира, лишали волостных богатеев их основной опоры, а следо­вательно, закрывали пути для обуржуазивания крестьян­ства в целом, что и произошло в центральных районах Се­веро-Восточной Руси в XVI веке, во время и после оприч­нины Ивана Грозного, когда процесс поглощения черных волостных земель поместным землевладением достиг здесь своего апогея»⁶. Короче, единственной альтернати­вой обуржуазивай и ю деревни оказывалась, как и в совет­ские времена, барщина, несущая с собою крепостничест­во и в конечном счете рабство.

Читателю в России, еще не забывшему споры 1920-х о коллективизации русской деревни, нет нужды объяс­нять, с кем на самом деле спорили здесь историки-шести­десятники, писавшие о досамодержавном столетии. Ана­логия ведь и впрямь жуткая. Буквально на наших глазах повторилась история. Конкретная плоть событий отлича­лась, конечно. В XVI веке суть спора, которому предстоя­ло решить судьбу России, сводилась, как мы видели, к простому вопросу: кому достанется земля распадаю­щихся волостей — помещикам-барщинникам или «лутчим людям» русского крестьянства, объединенным в новую аллодиальную общину.

Но в перспективе спор этот нисколько не отличался от того, что расколол большевистскую партию в конце 1920-х. И в XVI, и в XX веке выбор был один и тот же — между социальным движением и социальным тупиком, между Новым временем и средневековьем, между превра­щением русского крестьянства в сильное и независимое сословие, как произошло это в северо-европейских стра­нах, соседствующих с Россией, и его порабощением. По­тому, надо полагать, и сказал мне известный немецкий по­литолог Рихард Лоуэнтал, прочитав в рукописи американ­ское издание этой книги, что Сталин — это Иван Грозный плюс немножко электрификации⁷.

ДВЕ КОАЛИЦИИ

Итак, я говорю, что именно исторический диспут между помещиками и крестьянской предбуржуазией, именно борьба за землю была ядром политической борьбы в России в доопричное столетие. И уже слышу возраже­ние: обе эти конкурирующие социальные силы были ед­ва заметны на московской политической авансцене, где яростно схватились вовсе не они, а совсем другие конку­ренты — боярство и церковь. И уж если эта глава, судя по названию, посвящена борьбе идейной, то для наших геро­ев — и для «лутчих людей» и для помещиков — вообще не назначено ролей в этой драме.

На самом деле все три измерения борьбы — идейное, социальное и экономическое — переплелись в тогдашней России теснейшим образом. Это, собственно, и составля­ет основную сложность той переходной эпохи. Кто стоял с кем? Кто представлял кого? Чьи интересы совпадали и чьи расходились? И в чем эти интересы состояли?

Чтоб упростить разматывание этого запутанного клуб­ка, попытаемся сгруппировать главных актеров москов­ской исторической сцены по главному же признаку: какой царь был им нужен? За что они выступали — за ограниче­ние царской власти или за ее безграничное расширение?

Самое меньшее, что можем мы сказать сразу: интересы боярства, русской аристократии, по определению защи­щавшей свои наследственные привилегии, а значит, и со­циальные ограничения власти, во всяком случае, не проти­воречили интересам крестьянской предбуржуазии, точно так же по определению защищавшей экономические огра­ничения власти. Н.Е. Носов отважился пойти даже даль­ше. Говоря о боярстве, он утверждает, что «объективно в силу своего экономического положения как сословия крупных земельных собственников, оно было менее заин­тересовано и в массовом захвате черносошных земель, и в государственном закрепощении крестьянства, чем мелкое и среднепоместное дворянство, а следовательно, и менее нуждалось в укреплении военно-бюрократичес­кого самодержавного строя. В этом отношении его инте­ресы даже могли совпадать с интересами верхов купече­ства»⁸.

Несмотря на осторожность этого ответственного вы­сказывания, мы отчетливо видим, как прорисовываются под пером Носова, по крайней мере, контуры потенциаль­ной политической коалиции боярства и «лутчих людей». Я склонился бы к еще более осторожной формулировке: защищая свои корпоративные интересы, боярство вместе с тем должно было, пусть невольно, защищать и интересы предбуржуазии.

И еще был один естественный союзник у этой коалиции: реформистское течение в русском православии, извест­ное под именем нестяжательства. Его идеология тоже за­щищала ограничения власти. Вопрос о связях нестяжате­лей с боярством давно решен в русской историографии положительно. Даже советские историки, воспитанные на ненависти к боярству и усматривавшие поэтому в нестяжа­тельстве реакционную силу, никогда этот вердикт не оспа­ривали.

Стало быть, по одну сторону исторической баррикады вырастает у нас вполне представительный реформатор­ский треугольник: нестяжательство — боярство — пред- буржуазия. Каждый из этих актеров по-своему видит пре­делы, за которые не должна простираться царская власть, но все сходятся на том, что такие пределы необходимы.

А теперь заглянем в лагерь противоположный. Первое, что бросается нам здесь в глаза, это, конечно, помещики. Мы уже знаем, что они ненавидят бояр и Юрьев день. Ог­раничения власти им не нужны. Напротив, нуждаются они в сильной произвольной власти, способной порушить не только закон, но и вековой обычай. Никто, кроме само­державного царя, не в силах был сломить мощь боярства и отменить «крестьянскую конституцию» Ивана III. Разу­меется, не отказались бы помещики и от монастырских зе­мель. Но не в ситуации, когда церковники оказывались са­мыми сильными их политическими союзниками.