А теперь вернемся к нашим баранам. Новые свидетель­ства «объясняют террор критической эпохи 1567—1572, показывают, что опасности, окружавшие дело и личность Ивана Грозного, были еще страшнее, политическая атмо­сфера еще более насыщена изменой, чем это могло ка­заться по данным ранее известных враждебных москов­скому царю источников. Ивана Грозного не приходится обвинять в чрезмерной подозрительности; напротив, его ошибкой была, может быть, излишняя доверчивость, не­достаточное внимание к той опасности, которая грозила ему со стороны консервативной и реакционной оппозиции и которую он не только не преувеличивал, но и недооце­нивал... Ведь дело шло о крайне опасной для Московской державы измене. И в какой момент она угрожала разра­зиться? Среди трудностей войны, для которой правитель­ство напрягало все государственные средства, собирало все военные и финансовые резервы, требовало от населе­ния наибольшего патриотического одушевления. Те исто­рики нашего времени, которые в один голос с реакцион­ной оппозицией XVI века стали бы настаивать на беспред­метной ярости Ивана Грозного... должны были бы задуматься над тем, насколько антипатриотично и антиго­сударственно были в это время настроены высшие клас­сы... Замысел на жизнь царя ведь был теснейше связан с отдачей врагу не только вновь завоеванной территории, но и старых русских земель, дело шло о внутреннем под­рыве, об интервенции, о разделе великого государства!»³⁵

Это уже не Сталин. И даже не государственный обвини­тель на процессе боярской оппозиции «право-троцкист­ского блока». Это Роберт Юрьевич Виппер, предвосхи­щая аргумент о недорезанных семьях, упрекает Грозного в излишней доверчивости. Как видим, предварительное задание тов. И.В. Сталина было выполнено.

МИЛИТАРИСТСКАЯ АПОЛОГИЯ ОПРИЧНИНЫ

Но главным для вождя было все же не крепостничество и даже не террор. То были лишь средства. Цель, как и у Грозного, состояла в превращении страны в колонию военно-промышленного комплекса, в инструмент «перше­го государствования». Именно это — главное — и следо­вало надлежащим образом легитимизировать националь­ной традицией. При всем своем невежестве в русской ис­тории Сталин интуитивно выделил из множества русских царей своих подлинных предшественников. И они — ка­кое совпадение! — оказались теми же, чей подвиг, по мне­нию Ломоносова (в эпоху первого «историографического кошмара»), сделал возможным, «чтоб россов целый мир страшился». Теми же «двумя величайшими государствен­ными деятелями», которые, по мнению Кавелина (в эпоху второго «историографического кошмара»), «равно живо сознавали идею русской государственности».

И ценил их Сталин откровенно за одно и то же — за долгие, затянувшиеся на целые поколения войны. Главно­го палача опричнины Малюту Скуратова, этого средневе­кового Берию, он назвал — случайно ли? — «крупным русским военачальником, героически павшим в борьбе с Ливонией»³⁶. Петра ценил он за то, что царь «лихорадоч­но строил заводы и фабрики для снабжения армии и уси­ление обороны страны»³⁷.

Однако у Сталина было все же много других забот, кро­ме партизанских набегов на русскую историю. И потом, по­сле энтузиазма, с которым подведомственные ему истори­ки оправдали и «борьбу с изменой», и крепостничество, и террор, не было уже у него ни малейшего сомнения, что справятся они и с главным его заданием: с милитарист­ской апологией опричнины. Что ж, историки оправдали доверие вождя.

Одним из первых осознавших этот патриотический долг оказался крупнейший исследователь опричнины (на рабо­тах которого Платонов и построил свою злополучную ги­потезу) П.А. Садиков. В каноническую платоновскую ин­терпретацию он внес совсем новую — милитаристскую — ноту. По его мнению, «врезавшись клином в толщу мос­ковской территории, государев удел должен был по мыс­ли Грозного, не только явиться средством для решитель­ной борьбы с феодальными князьями и боярством путем перетасовки их земельных владений, но и организующим ядром в создании возможностей для борьбы против вра­гов на внешнем фронте»³⁸.

Таким образом, опричнина перерастала провинциаль­ные внутриполитические задачи, на анализе которых де­сятилетиями концентрировались русские историки. Теперь она связывалась непосредственно с функцией «борьбы на внешнем фронте». У нее обнаружилась совсем новая, раньше как-то остававшаяся в тени роль — мобилизацион­ная. Недаром Виппер так комментирует это открытие Сади- кова: «Если с легкой руки ворчунов княжеской и боярской оппозиции историки XIX века любили говорить о беспоря­дочном ограблении Иваном Грозным и его опричниками всего Замосковного края, то историк нашего времени про­тивопоставляет этим голословным утверждениям докумен­тально обоснованные факты, которые показывают конст­руктивную работу, совершавшуюся в пределах опричной территории»³⁹.

И конструктивность этой работы Виппер видит уже не в схватке с «княжатами», как Платонов, и не в «классовой борьбе», как Покровский (классовая борьба полностью подменена у него борьбой с изменой), а в том, что Гроз­ный начал превращение страны в «военную монархию». Поэтому и опричнина была для него прежде всего «мерой военно-организационного характера»⁴⁰.

И как бы ни было нам противно соглашаться с новыми апологетами Грозного, деваться тут некуда. Они правы. Опричнина действительно была орудием, школой и лабо­раторией тотальной милитаризации страны. И что бы ни думали о происхождении русской государственности за­падные и отечественные «деспотисты», Грозный и впрямь был родоначальником этой мобилизационной политичес­кой системы, известной в истории под именем самодержа­вия. Единственное, в чем не согласен я с Виппером, Сади­ковым или Полосиным (и, добавим в скобках, Тириаром), это в оценке прославляемой ими системы. То, что кажется им триумфом России, представляется мне ее историчес­ким несчастьем. Как бы то ни было, однако, едва примем мы их точку зрения, совсем другой смысл обретает сама концепция Ливонской войны, во имя которой предприни­малась самодержавная трансформация страны.

Конечно, и основоположники «аграрной школы» (так же, как и их предшественники-«государственники») стоя­ли в стратегическом споре царя с Правительством компро­мисса на его стороне. И Платонов писал, что «время звало Москву на Запад, к морским берегам, и Грозный не упус­тил момента предъявить свои претензии на часть ливонско­го наследства»⁴¹. И Покровский заметил, что «террор оп­ричнины может быть понят только в связи с неудачами Ли­вонской войны»⁴². Однако для них и война, и террор были лишь элементами великого «аграрного переворота». Для «милитаристов» сам аграрный переворот был, как ви­дим, лишь элементом войны.

Для П.А. Садикова само «образование опричного кор­пуса» находилось в прямой «зависимости от условий во­енной обороны». Более того, цитируя свидетельства оче­видцев, он подчеркивает, что помещики были гораздо худшими хозяевами земли, чем бояре: «малое умение оп­ричников справиться с ведением хозяйства в их новых по­местьях» приводило к тому, что «огромные имущества были разрушены и расхищены так быстро, как будто бы прошел неприятель»⁴³. Тут уже и речи, как видим, нет о са­мом важном для «аграрной школы», о том, что помещик выигрывал экономическую конкуренцию с боярином и по­этому, экспроприируя боярина-вотчинника, опричнина шла по пути естественного экономического развития, как думал Покровский. Для «милитаристов» опричнина была лишь «мерой, необходимой для успешного ведения вой­ны»⁴⁴. И для этого они готовы были пожертвовать чем угодно, включая «экономическое развитие».

Но зато и война переставала для них быть прозаической завоевательной авантюрой, простой претензией на «часть ливонского наследства», как для Платонова, или «войной из-за торговых путей, т. е. косвенно из-за рынков», как для

Покровского⁴⁵. Она становилось Войной с большой буквы, крестовым походом, священным подвигом, обретала чер­ты судьбоносного предприятия, национального, историче­ского, почти мистического значения. «Во второй половине 1560-х Россия решала сложные вопросы внешней полити­ки, — пишет Полосин. — Это было время, когда борьба за Литву, Украину и Белоруссию стала особенно острой. Это было время, когда решался вопрос о Ливонском королев­стве. Это было время, когда Ватикан перешел в наступле­ние. Из-за спины польского короля и архиепископа Риж­ского постоянно выглядывала фигура римского папы, за­крывшего Тридентский собор для того, чтоб энергичнее развернуть наступление католичества. Под угрозой были не только Латвия и Литва, под угрозой оказались Украина и Белоруссия... Грозный с полным к тому основанием счи­тал Ватикан своим основным врагом, и не без намека на папские ордена была организована опричнина»⁴⁶.