Теперь сердце мальчишки день и ночь трепетало от страха, но вместе с тем он наслаждался своим ухарством, а новые дружки всячески раздували в нем это чувство.

Потом его пригласили, как взрослого, на вечеринку к Юру. Сашик до упаду танцевал с девицей, которую звали Зиной — она была лет на восемь старше его. Крупная, цветущая, Зина призналась, что замужем, муж служит в армии, что есть дочка, оставила ее со своей матерью, а сама вот решила немного развеяться, тошно разменивать молодые годы на пеленки да скуку… Потом случилось так, что они остались одни. Синий ночник едва освещал комнату. Зина прижалась к Сашику пышным горячим телом и зашептала: «А ты, малыш, никогда не пытался расстегнуть пуговки девчачьей блузки, вот здесь, на груди, а, Сашенька?» — «Нет…» — задохнулся он. Руки дрожали и никак не могли справиться с петельками. «Ах, ты, кутенок!» — шептала Зина и жарко целовала, тискала его тонкое, как тростинка, гибкое тело.

После она подняла стыдливо опущенную голову Сашика на свою нагую грудь и, лаская, сказала: «Ну, вот ты и стал мужчиной».

Он готов был от стыда провалиться сквозь землю. Однако другое, доселе не испытанное чувство, было сильнее стыда. И он теперь сполна ощутил себя взрослым, и был тем бесконечно счастлив.

Целую неделю он ходил словно во хмелю. Они каждый вечер встречались с Зиной. Лицо Сашика осунулось, глаза ввалились. В школу брел через силу, ни о чем не хотелось думать, кроме очередного предстоящего свидания.

Даже мать, с головой погруженная в свои дела и заботы, заметила перемену в сыне.

— Уж не заболел ли ты, Сашик? — спросила она как-то утром. — Исхудал, кожа да кости.

— Нет, — успокоил он мать. — Просто мы с одним парнем начали изучать систему йогов, по заграничной книжке, а это очень выматывает…

— Ах ты, мое сокровище! — Софья Степановна почувствовала облегчение. Она всегда радовалась, когда замечала в сыне черты собственного характера: непоседливость, предприимчивость, неиссякаемую жажду деятельности. Она надеялась и верила, что в характере сына природная активность возьмет верх над вялой мешкотностью мужа, и Сашик вырастет таким же решительным и энергичным, как она, то есть очень нужным для общества человеком.

Потому Софья Степановна и не вмешивалась в личную жизнь сына. А когда в кулуарах заседаний возникали разговоры о родительских нелегких заботах, она заявляла, что детей надо приучать к самостоятельности, ни в коем случае не подавлять их желания и волю. Правда, говоря так, она несколько кривила душой, ибо на деле за ее прогрессивной педагогикой скрывалось неумение и нежелание взваливать на себя докучную ношу воспитания.

Лет до одиннадцати растить Сашика помогала мать Софьи Степановны. Это была подвижная и расторопная старушка, управлявшаяся со всем домом Пунеговых. Она бегала по магазинам, стирала белье, варила и пекла, заготавливала впрок грибы и ягоды. — и еще успевала при этом нянчить Сашика. Ведь и сама Софья Степановна подле матери не знала забот, всегда садилась за накрытый стол и вставала из-за него, не думая о том, кто перемоет посуду.

Петр Максимович любил сына, в отсутствие матери часами вел с ним тихие беседы, но был настолько нерешителен и скучен, что однажды Саша даже спросил его:

— Пап, а ты кто?

Петр Максимович замялся и предпочел отделаться шуткой, в которой, однако, сквозила неподдельная горечь:

— Я-то? Я муж своей жены.

Мальчик не понял и начал было допытываться, но отец пресек дальнейшие расспросы, сказав лишь:

— Когда-нибудь ты подрастешь и все поймешь. Дай бог.

Кроме того, отец слишком часто бывал в командировках.

После смерти матери Софья Степановна совсем было растерялась. Она и не подозревала, какой груз безропотно тащила ее мать! И если бы теперь пришлось взвалить все это на себя… то пришлось бы отказаться от службы, от общественных обязанностей. А этого Софья Степановна никак не могла допустить! Она с ужасом представляла себе, какой урон нанесло бы ее отсутствие общественному делу — ведь она искренне верила в свою незаменимость повсюду.

Мужчины в доме почувствовали некоторую свободу, особенно Сашик. Нельзя сказать, чтобы у Софьи Степановны не возникали порой тревоги по поводу этой ничем не стесненной свободы. Но она верила: ее сын не может сделать ничего дурного — ведь это ее сын!

Сашик между тем не походил ни на мать, ни на отца. Он был похож — как сам любил повторять — на самого себя. В школе учился неплохо, поначалу был даже отличником. Но усидчивости и терпения у него явно недоставало. Будучи самонадеянным, за многое хватался: начал было ходить в авиамодельный кружок, записался в шахматную секцию, увлекся музыкой, но из-за лени ничего до конца не доводил, бросал и то, и се…

Известность, которой было окружено имя Софьи Степановны, конечно, льстила его самолюбию, и он не упускал случая похвастаться этим перед сверстниками. Но особой близости между матерью и сыном не было. Возвращаясь домой, как правило, крайне уставшей, Софья Степановна раздражалась по малейшему поводу, всех отчитывала и на нежности ее уже просто не хватало.

Своего замкнутого отца Сашик скорей жалел, чем любил. Быть может, ему, мужчине, претило видеть, как мать изо дня в день попирает отцовское достоинство, не получая никакого отпора.

«И впрямь — муж своей жены», — с легким презрением думал об отце Сашик.

К чему же он стремился в жизни и о чем мечтал? Это для него самого было пока загадкой. Но в угловатом, непомерно вытянувшемся теле уже скопилась порядочная, еще неосознанная сила — и она требовала выхода, влекла к иной, более активной деятельности, чем уроки в школе, звала свершить что-то значительное, способное удивить и потрясти окружающий мир.

Вот в этот момент и встретился Сашик с Валеркой.

По мере того как приближалась пора идти в школу, его страхи усиливались. Начинало казаться, что вся школа уже знает о его похождениях, бурлит слухами, негодует — и он поглубже залез под одеяло. «Нет, не пойду, — думал он. — Нужно дождаться матери, а там…»

Но раньше ее явился Валерка. Ему пришлось несколько минут трезвонить в дверь, прежде чем юный хозяин открыл. Лицо Валерия было угрюмо. Осведомился, один ли он в доме, потом сообщил:

— Кажется, мы попались. Я точно влип…

У Сашика потемнело в глазах, руки-ноги обмякли беспомощно, сами собой взмокли глаза.

— Что же теперь будет?!

— Не знаю, Сашик, — вздохнул Валерий.

По дороге сюда он намеревался успокоить мальчишку, заверить его, что не выдаст и что ему-то уж опасаться нечего. Однако теперь, когда он вспомнил о влиятельной матери этого рассопливившегося юнца, ход его мыслей принял иной оборот:

— Главное — всем держаться одной версии: друг друга не знаем, встретились случайно, малость выпили, решили добавить… Сами не понимаем, как это вышло. В содеянном раскаиваемся и просим о снисхождении, учитывая…

Когда Валерий ушел, Сашик заплакал навзрыд. Ужасала сама необходимость во всем признаться матери: что с нею станет, когда она услышит, узнает… Мелькнула мысль: взять да и повеситься. Но когда представил свое посиневшее, как печеная картофелина, лицо с высунутым языком — его передернуло от отвращения.

Кто-то опять позвонил в дверь. Это был Габэ. Глаза его блуждали в злобе. Глухо спросил:

— Валерка не приходил?

— Приходил…

— Вот сволочь, вот гад… Я его за человека считал, а он — телок безрогий… Сам попался, один, а всех хочет заложить. Ну, пусть только попробует!.. Теперь слушай внимательно. Если Валерка продаст и если тебя вызовут, куда не надо, ты, Сашик, стой на своем: ничего не знаю, ничего не ведаю… Мы все так скажем. Не пойман — не вор! Будем отпираться. Пускай попробуют доказать… Сечешь?

В дверь постучали.

— Да, входите! — крикнул Ким с кровати: он читал лежа, сунув в изголовье, под подушку, еще и куртку, чтоб было повыше.

В комнату вошла Светлана.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер… — растерялся Ким. Отбросил книгу, смущенно начал оправлять на себе измятый спортивный костюм. — Пожалуйста, присаживайтесь — вон стул…