Потом они вышли навстречу ясному дню.
Тян-река бежала меж крутых берегов, ее течение прямее Черемны-реки, потому и приветливей ее песня, веселее игра. Берег реки порос молодым сосняком в перемежку с березой да осиной — яркое утреннее солнце сквозь хвою и листву до ряби в глазах разузорило мхи под ногами. Легкий ветерок нежно шелестит в вершинах, птицы заливаются, все поет вокруг.
Ване тоже хочется запеть во весь голос, хочется обогнать деда, обогнать всех — и быструю речку, и озорной ветер, — и совершить что-нибудь такое, необыкновенное, чего еще никто и никогда на белом свете не совершал! А вот что?
Так они спустились в низину, в травный ельник, там была прохлада, воздух густо напоен терпким запахом смородины — этот запах не спутаешь с другим.
По колоде, заволоченной водорослями, они перешли ручей шириною в маховую сажень. Он вился по кочковатой ложбине, вода, утекая из болотной утробы, вела свой тихий тайный разговор.
— Дедушка, погляди, до чего вода в этом ручье черна! — обратил внимание мальчик.
— Черная, брат, и есть, — согласился тот. — Имя-то ручью соответственно и дадено — Черный ручей.
— Не дедушка ли Тян так прозвал его? — спросил Ваня уважительно.
— Да уж он небось.
Остановились, поглядели на тихоголосое черное течение, потом дед сказал:
— А мы ведь с тобой к этому ручью один раз уже близки были.
— Это когда? Где?
— В его верховье…
— А-а! Когда мы только добирались в эти места, — сообразил мальчик. — Это — где мы лосиную петлю разорвали?
— Там, там. Оттуда и течет Черный ручей. — Дед кашлянул в раздумье, добавил: — Вдоль этого ручья лоси охотно селились. Вода, что ли, была для них хороша. Или окрест еды побольше…
Когда взошли на другой берег ручья, Ване бросились в глаза плотные кусты с россыпью красных ягод, будто подоженных солнцем — так яростно полыхали они.
— Здесь и калина растет, дедушка! — воскликнул парнишка.
— Тут много чего есть у солнышка за пазухой, — довольно кивнул Солдат Иван.
— Пособираем?
Ваня подошел к кусту с крупными, в три лопасти, листьями, сорвал не просохшую еще от ночной росы прохладную гроздь — полная ладонь вышла. Отхватил зубами одну ягоду, почмокал. Ягода, с косточкой внутри, показалась горьковатой, она вязала и студила рот.
— Не больно-то вкусно, — скривился Ваня.
— Зато лекарство отменное, — сказал всезнающий дед. — И сердце, и зубы укрепляет. А если будешь пить горячий сок калины — даже лицо будет чище и краше… — Потом добавил с усмешкой: — Только, ясно, что не у такого старого мерина, как я.
— Ну, коли так, давай мы наберем ее побольше: приналяжешь на сок и, может, обратно помолодеешь?
— Наберем, — и улыбнулся в ответ на доброе слово внука. — Не за тридевять земель ведь…
— А может, и домой прихватим саженцы? Посадим под окном: вон как красиво смотрятся, и лекарство, пожалуйста, рядом…
— Можно и прихватить, — сразу же соглашается Солдат Иван, подумывая: что же он сам до сей поры не догадался посадить калину подле дома; черемухи куст да рябина есть, а вот такой красоты, такой пользы нет рядом.
На другом берегу реки, над пармой, в небе с редкими белыми облаками, поднимается солнце — оно, всходя, уменьшается в диске, но становится все горячее. Разгуливается ветерок, унося остатки сонливости. На осклизлых камнях, обегая набрякшие влагой коряжины, беспечно и чисто воркует вода. Прохладно и легко идти по едва приметной в травах старой охотничьей тропе.
— Дедушка, тут, у берега, гляжу, лес смешанный, — говорит шагающий сзади Ваня. — Береза да осина, а сосны совсем мало. И молодой кругом лес — большие сосны только изредка попадаются…
— Правильно видишь… Береговые леса здесь еще до войны вырубили. Тогда лишь пилой лучковой да тягой конской обходились, без моторов. Года два заготавливали сортовку. Сплавляли по Тян-реке. Однако людям не с руки было тут работать — далеко и дороги путной нет. А Тян-река, ведь сказывал уж тебе, течет в другую сторону: по ней ни в Сысолу, ни в Вычегду не попасть, впадает она в реку Юг, а Юг в Двину… Поэтому в ту пору сплавили одни только комли отборные, сосновые, прямые и гладкие, для самолетов — тогда их еще из дерева делали…
— А середины да концы куда девали?
— А вон они, видишь, лежат и поныне…
На продолговатом бугре высотою в человеческий рост буйствовали, густились непроходимыми зарослями бурьян да крапива, стояли свежо, зелено — на тучной почве даже у летнего солнца не хватило пыла выбелить, иссушить эти сорные травы. В их зелени багровели бусины шиповника да крупные ягоды малины.
— Целый лес, что ли, там похоронен? — удивился Ваня.
— Да-а… — вздохнул старик.
Они подошли к бугру. Ваня отодрал с одного бока ломоть замшелого дерна: в отверзшейся, веющей прелью, дыре еще можно было различить плотно спрессовавшиеся трухлявые торцы.
— Ой-ой! — вырвалось у мальчика. — Видно, здоровенный штабель был тут сложен.
— Да. И все прямые, гладкие да звонкие бревна, — подтвердил дед. — Только без комлей… Хотя и собрали было да сложили все это аккуратно, чтобы потом, попозже, пробить дорогу и вывезти отсель. Но дорогу так и не построили — война помешала, — и все досталось короедам на поживу. Да малине с шиповником в унавоз…
Старик сел на край бугра, начал скручивать цигарку. Ваня все еще стоял в ошеломлении. Потом заметил невдалеке подпирающую небеса лохмоголовую сосну. Измерил на глаз толстый темнокорый комель: в длину сажени три-четыре будет, а над ним еще вон на какую высоту взлетает ствол золотистый, круглый, литой и упругий. Пожалуй, метров двадцать еще до вершины… И все это добро истлело здесь.
— Ты, Ванюша, малинкой бы полакомился, пока я курю, — сказал Солдат Иван. Он не мог не заметить, как удручен внук нерачительностью людей.
Ваня нырнул с готовностью в колючие, обжигающие заросли шиповника и крапивы, дотянулся до мясистых, перезрелых уже, тающих во рту ягод, сорвал несколько. Но больше почему-то не захотелось.
— Ну, чего? Не вкусны? — спросил его дед.
— А, зачервивели уже. Найдем в другом месте, — не глядя на деда, отмахнулся Ваня. — Найдем, Сюдайка? — погладил он пса.
— Добро, хоть наиболее приметные деревья на развод оставили. — Дед тоже запрокинул голову на высокую шапку сосны. — Таких вот богатырей. Они и уберегли тут сосновый род от гибели…
Затем дед с внуком долго шагали молча по берегу беззаботно журчащей Тян-реки. Обоим взгрустнулось. Будто наведались они попутно на кладбище, где покоится их родня.
Дальше тропа пересекала мыс, образуемый излучиной: река, словно непоседливая девчушка, убежала куда-то, не видать и не слыхать, — потом все же, через какое-то время, послышался ее щебет.
Вышли опять к такому же, как давеча, светлому смешанному лесу.
Сюдай бегает, лает-тявкает где-то впереди, только звякнуло «ав-ав» в одном месте, а уж слышится в другом.
— Тетеревов полошит, — объяснил дед. — Тут березняк, в нем косачи и расплодились. Гляди, помета сколько…
Ваня и сам заметил кучки загогулин, похожих на ольховые сережки, но его удивило, почему же их так много в одном месте.
— Что же они, тетерева, нарочно сюда для этого дела слетаются?
Солдат Иван даже гыкнул, услыхав столь смешной вопрос.
— Нет, конечно… Видишь, какие ядреные да пышные березы стоят вокруг? Зимой косачи сидят на них, наслаждаются, сережками лакомятся. А на ночь бухаются в снег, на свою лежку. Долгими ночами и складывают эдакие кучки. Может, им от этого и спать теплее…
— Ты, дед, всегда так понятно рассказываешь, — вздохнул Ваня.
— Мне, дорогой, тоже ведь кто-то обо всем этом поведал. В том-то ведь и жизни смысл, чтобы людское знание передавать из колена в колено… — Он посмотрел на внука, согнувшегося над тетеревиным пометом, последил, не брезгует ли он дотронуться пальцами до высохших закорючек, добавил в поучение: — И пускай бы всегда передавалось. Чтобы и в будущих веках люди не забыли грамоты лесной да языка вод… А то ведь нынче как? Сыновья заправских охотников ничего не знают и даже знать не хотят…
