— Погляди-ка, дедушка: хвою-то будто маслом смазали, блестит!

— Смола, поди, на солнце-то просачивается… — говорит старик, тоже вскинув голову.

— Большие сосны какие прямые — словно их кто натянул, как струны, верно, дедушка? А мелкие почему-то не так прямы.

— Их, брат, солнце светлое выпрямляет, — с удовольствием ответил старик.

— Солнце? — вскинулся Ваня.

— Да. Они к нему с самого рождения тянутся. Да чтоб не обогнал кто другой, не заслонил им над головой солнца. Будто понимают, что без солнца и теплого дождика — нет жизни. — Посмотрел вокруг и добавил: — Видишь, сколько высохших деревьев стоит. И таких вот, поваленных. тоже немало… — Он похлопал рукой по конде, на которой сидел.

Ваня поглядел вокруг, увидел: да, верхушки этих высохших деревьев заслонены мохнатыми вершинами живых. Подумал и сказал:

— Значит, каждому нужно солнце, тепло нужно.

— Каждому, — вздохнул старик. — Так уж устроен мир: живым нужно тепло, холодом не проживешь. Хоть дереву, хоть грибу, хоть человеку, хоть червячку…

— Значит, эти деревья… они соревнуются, что ли, даже борются друг с другом? Не только люди?

Старик глотнул махорочного дыма, откашлялся, подумал молча: «Взрослеет парень, сам начинает задумываться о таких делах…» Сказал задушевно:

— А ведь без соревнования этого и без борьбы, может, и жизни вообще бы не было! — Запрокинул голову к вершинам сосен, продолжил: — Наверное, сильным да красивым положено обгонять хилых да скрюченных.

Ваня лежит тихо, смотрит на вершины деревьев. Пошумливает бор… Живые высокие сосны, устремленные к солнцу, спокойно покачиваются, их стволы так ровны и так круглы, так прекрасны, что Ване даже не верится, будто все это создалось само по себе, без чьей-либо помощи… все-все: и мачтовые сосны, и чудо-боровики, и хрусткий ягелевый мох, и весь бор, и весь лес… И кто знает что еще!

Все родилось под светлым солнцем. Все разумно и прекрасно сотворено природой. Только с добрыми руками да чистым сердцем пусть приходит сюда человек, в этот вековечный лес, и берет, не причиняя боли, не разрушая. Чтобы рождалось и далее. Чтобы росло снова. Для него самого и для его потомков.

— Знаешь, Ванюша, отчего в этом лесу больше, чем где-либо, белых грибов растет?

— Место, видно, подходящее. Солнца вдосталь. Река близко. Ягель густой.

— Все это так. Но дед мой рассказывал еще вот что: дедушка Тян, дескать, где, бывало, ни увидит боровики, все сюда переносит…

— Как это — переносит?

— Ну, найдет где-нибудь старый трухлявый гриб и целиком, с грибницей вместе, притащит сюда.

— Значит, так же, как кедры, высадил боровики?

— Можно сказать, что и так. Тян не свел грибной корень, а наоборот — приумножил его. И вот, гляди, мы с тобой, по прошествии стольких времен, опять будем лакомиться этим дивом лесным.

Вернувшись в избушку, они нащепали тонких лучинок из сухой конды, гладко обстругали их ножом, нанизали самые отборные грибы — шляпки помельче целенькими, а которые покрупнее да плотные ножки, те нарезали — и развесили на стародавние деревянные колки по внешним стенам избушки и лабаза, на солнечной стороне. Сушись, белый гриб! Ведь еще вкуснее и желаннее будешь ты в пору снежной студеной зимы.

Потом они натушили грибов с молодой картошкой себе на обед. Щекочущий ноздри дух размякших в масле боровиков разнесся вокруг. А попробуешь это лакомство — и не оторвешься: ложка сама проворно забегает меж котелком и ртом.

Когда подскребли со дна, Ваня заявил:

— Хорошо лес кормит. Правда, дедушка?

— Я так же полагаю, — согласился тот. — И это, как оно называется… меню, что ли? Меню он доброе предлагает. Пожалуйста: суп из рябчика либо уха из щуки, тушеные боровики или жаркое из глухаря, на третье вам — из черной смородины ляз[2]… И кроме этого еще чего только нет в лесу! Вот иногда читаешь в книгах: таким, мол, убогим да несчастным был коми охотник прежде… А по мне, язви тя в корень, никогда настоящий-то охотник не бывал жалким. Придет он в раздольный лес, к говорливой реке. Все знакомое, понятное, каждого зверя и птицу он разумеет. Страха ни перед кем не ведает… Поохотится вволю, отведет душу. Ест досыта. Пусть хоть и нелегко ему, пусть хоть и в одиночестве, но чувствует себя уверенно… И вовсе он не страдалец.

— Тогда и Тян не был таким уж несчастным? — подстерег вопросом дедушку Ваня.

— Тян-то?.. Не знаю. Он ведь сюда очень старым пришел… И все же, думаю, так: к концу жизни измученная его душа успокоилась среди этих лесов и вод. Среди непуганых зверей да птиц… Сам он, рассказывают, почти никогда и не стрелял здесь: силками-ловушками поймает бесшумно, сколько ему надо, а одному-то много ли надобно? Звери-птицы при нем тут смирными и кроткими сделались, будто домашними.

Позже дед с внуком ходили драть бересту. Солдат Иван учил Ваню: с каких берез ее лучше снимать, чтобы была она не хрупкой, не ломкой, а прочной и гибкой, как добротно выделанная сыромять.

И еще до захода солнца надо было припасти дров, чтобы уж не беспокоиться об этом каждый вечер.

После ужина, сев на полок в избушке, Ваня разул сапог с левой ноги, а с правой так и не успел… сильнокрылый журавль подхватил его и умчал в сонное царство.

Пришлось дедушке самому стаскивать обувку с правой ноги внука.

Посмотрел он нежно и жалостливо на посапывающего во сне мальчонку, сказал:

— Ну и отдых устроил я парнишке — ноги не держат… Да уж ладно: добрый сон снимет усталость с молодого человека… А вот стариковский устаток не может снять — потому что у стариков и сами сны усталые.

И впрямь, как дед сказал — так и вышло: к вечеру, казалось, вконец изнемог Ваня, а проснулся утром — ни следа усталости. Крепкий и сладкий сон, словно бегучая вода, прополоскал все тело.

— Дедушка, а что нынче делать будем? — бодро спросил он за завтраком.

Дед не спеша потянул, причмокивая, горячий чай, ответил вопросом на вопрос:

— А ты, милок, не шибко умаялся?

— Я-то? — даже обиделся Ваня. — Да я… как футбольный мяч, который только что надули. Хоть сейчас меня в дело — гоняй сколь хочешь.

— Ну, коли так, давай сегодня и отправимся, не поспешая, в большой поход. Спустимся вдоль Тян-реки, поглядим, каковы стали тамошние леса. Да как звери-птицы поживают, грибы да ягоды растут ли… После заночуем у костра.

— У костра? — Ваня подпрыгнул, и вправду будто мяч. — Ур-ра!..

— Раньше там хариус водился, порыбалим, попробуем — как теперь…

— Вот здорово!

— Потом придется сделать крюк, — продолжал излагать соблазны дедушка. — Поднимемся по берегу Торопца-ручья, краем Великого бора, выйдем к Черному ручью и, ежели все путем будет, в один день спустимся обратно, сюда, на свою, как говорится, базу.

— Чего только не увидим!

— Повидаем… Нынче, слава богу, эти леса не сильно люди полошат.

— А как же та петля, дедушка, помнишь? И сюда вон кто-то наведывался…

— Это да… — кашлянул старик в раздумье. — Какие-то лешаки похаживают… Ежели не заправски присосались.

Они свернули, уложили в рюкзак охотничьи лазы. Свой-то Солдат Иван сшил собственноручно из домотканого сукна давным-давно, грудь и спина крыты уже залоснившейся от старости кожей, на плечах раскинулись широкие кожаные крылья, чтобы дожди да росы не просочились, а скатывались прочь. А для Вани лаз он справил только в этом году, сшил из магазинного тонкого сукна и покрыл мягкой хромовой кожей.

— Зачем их брать с собой? Не жарко ли нам будет в лазах? — засомневался мальчик.

— Не-ет, не разгар ведь лета… Вечера теперь запрохладнели, а ночи и подавно: пригодятся, да и не велика тяжесть.

Взяли с собой обед: остатки глухаря, щурят, просолившихся уже в лукошке, хлеба, картошки да лука. Не забыли и о целлофановых мешочках: хоть, бывает, и поругивают их, а дед все хвалит тех, кто изобрел, — сложишь, будто ничего и нет, а при надобности развернешь — и сколько всего вместится в пути. Правда, если в недолгое храпение.