— Ты нас удивляешь. — Он никогда не мог понять, почему диалог не предполагает произнесения членораздельных звуков со стороны собеседника, пока обдумываешь, что сказать дальше.

— Что, действительно удивляю? А кого ты предла­гаешь? Харрисона Форда?

— С твоим незначительным объемом внимания, по нашим расчетам, ты уже должен был превратить­ся в пожилого меланхолика. Но тебе как-то удалось... задержаться на стадии юношеского эгоизма.

— Ты недооцениваешь юношеский эгоизм, стари­чок. Обладая юношеским эгоизмом и кучей денег, можно вполне править миром и, само собой, расстать­ся с работой, когда им уже правит кто-то другой.

В тот момент я чувствовал себя по-настоящему ужасно. Вам знакомо ощущение, когда вы добираетесь до дома в состоянии полнейшего опьянения, но вос­принимая все происходящее вокруг, включаете свет, падаете на кровать и чувствуете, что комната начи­нает медленно кружиться перед глазами и к горлу подкатывается приступ тошноты? Определенно. А когда у вас перед глазами кружатся галактики, ощу­щение в миллиарды раз сильнее.

— Это может показаться грубым, но, дорогой друг, зачем ты сюда заявился?

— Чтобы помочь.

Если бы в тот момент у меня было лицо, мне стои­ло сильно напрячься, чтобы оно не вытянулось, я смог лишь произнести что-то нечленораздельное, вроде:

— Ага? Гм. Н-да?

— Люцифер, разве в последнее время...

— Послушай, почему бы тебе не выложить все сразу? Будь хорошим мальчиком, а? Ну а потом, по: жалуй, продолжим обмен любезностями. Если это ускользнуло от твоего внимания, хотелось бы напом­нить, что я пришел посидеть полчасика в тишине в церкви.

— Ты пришел потому, что тебя позвали.

— Боже мой, это звучит так грубо. Знаешь, Миха­ил, уж от тебя-то я ожидал соблюдения определен­ных...

— Ты боишься.

На сей раз он сказал это с таким видом, будто ему и в самом деле было известно что-то чрезвычайно важное. Сделай он паузу, я бы не сомневался, что апокалипсис начнется в ту же минуту.

— Ты боишься того, чего более всего желаешь. А желаешь ты того, чего больше всего боишься. По­думай об этом.

— Подумаю, будь уверен.

— Подумай.

— Подумаю, будь уверен.

Надо отдать ему должное, он не злорадствовал. Нет. А отдавая ему должное, нужно сказать, он был не прочь остаться, чтобы поболтать о мелочах.

— До скорой встречи, Люцифер.

— Я встречу тебя, Михаил, будь уверен.

Не помню, как после этого разговора я добрался до «Ритца». Позвонил по сотовому Харриет, она при­слала за мной «роллс-ройс» с Паркером, настоящее имя которого Найджел. Мы с Найджелом привяза­лись друг к другу. Проболтали около часа за стаканом виски, пока ехали по городу (Харриет тем временем дремала на заднем сиденье), он показался мне своим парнем. Теперь он необходим мне так же, как вам отвлеченный от жизни фильм, снимающий напряже­ние во время подготовки к экзамену.

— Дело в том, — сказал я, откидываясь на спинку заднего сиденья и ощущая нежность объятий дорогой обивки, — что, когда политики говорят о многочис­ленности культур или культурном разнообразии, о неграх и белых или о том, что мы — составляющие этого дурацкого мира, они не замечают нечто более важное. Не замечают намеренного уничтожения одной нации другой, то есть то, что в двадцатом веке мы назвали геноцидом. Найджел, мне кажется, что ваше дело, правое дело вашей агрессивности, — оста­новить геноцид, что имеет место в этой стране, здесь и сейчас.

— Вы себя хорошо чувствуете, босс? — спросил Найджел, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Вы выглядите несколько уставшим.

(Дружеское участие Найджела, хотя и разбавлен­ное продуктами «Партии за сохранение британской национальной независимости»: права, порядочные граждане, честь, различие, белая раса, патриотизм, родина, передислокация.)

— Что говорят о христианской стране, Найд­жел? — продолжал я, нащупав в кармане сигареты «Силк Кат» и зажигалку «Зиппо». — Что ее церкви — ее церкви — могут быть проданы мусульманам и превра­щены в мечети? Поправь меня, если я ошибаюсь. Возможно, мои представления об истории ошибоч­ны, но разве в течение нескольких веков не прово­дилась небольшая операция под названием «кресто­вые походы»?¹²⁵ Или что, это были всего лишь учения? А? (Я буквально выкрикивал эти риторические воп­росы. Как ни странно, такие беседы доставляют ему большое удовольствие, хотя это удовольствие заклю­чается лишь в очередном приступе отвращения к политикам.) Найджел, тебе известно, что в отдель­ных районах Британии детей в возрасте десяти лет — детей христиан — маленьких англичан, детей христиан — заставляют читать Коран? Знаешь, когда ты говоришь об этом людям, они принимают твои слова за ложь.

— Во главе тори хитрый парень.

— Знаю, Найджел, знаю. Знаешь, когда я думаю о... о... — Я запнулся. (Я так давно не видел Михаила. Новое Время его совершенно не изменило. Все та же чрезмерная серьезность речи, ангельское телосло­жение, также рисуется, все тот же вид посвященного. Вне сомнения, он полагает, что знает многое, что мне неизвестно. Да, пожалуйста. В конце концов, я тоже кое-что знаю, что ему неизвестно.) Я продол­жал: — Когда я думаю о той роли, которую твоя страна играла на мировой арене, когда я думаю о том, что солнце никогда не заходило над Британской империей, когда я думаю о том, как эта страна несла блага цивилизации в отдаленные уголки, даря им современные технологии, промышленность, им­порт, экспорт... как твоя страна несла менее разум­ным народам знания о том, как пользоваться при­родными ресурсами, о существовании которых они иногда и не подозревали, когда я об этом думаю, Найджел, в свете культурного и языкового геноцида, которому теперь содействуют школы, церкви, боль­ницы, само законодательство... меня поражает то, как страны, входившие в состав империи, отплатили своей бывшей метрополии.

Твоя страна. Я разрешил зародившиеся у Найдже­ла подозрения, объяснив, что являюсь наполовину итальянцем. Я не живу там постоянно, но время от времени наведываюсь. Являюсь членом PPNI (Partita per la Preservazione di Nazionalismo Italiano)¹²⁶, несуществу­ющей организации наподобие PPBN. Когда я произношу что-то типа «бывшая метрополия», потом, как правило, сожалею о сказанном, поскольку словарный запас Найджела небогат, но в этом весь я, что ж по­делать. Несколько претенциозный, поэтому иногда я вынужден поступать именно так. Откровенно гово­ря, я часто становлюсь своим собственным злейшим врагом.

Когда мы выехали на Трафальгарскую площадь, Найджел заметил:

— Эти дурацкие газеты просто выводят меня из себя. «Санджит затрахал всех тут, Мустафа достал всех там, гребаный пакистанишка ведет прогноз погоды на канале Би-би-си 1».

Фасады Уест-Энда, шумная стая голубей, зеленый свет светофора, мой ответ Найджелу:

— В этом мире грядут значительные перемены. Перемены, которые должны были наступить уже давным-давно.

♦

Фотография матери Ганна, случайно попавшаяся мне на глаза сегодня днем в логове этого писаки в Клеркенуэлле, посеяла во мне грусть. (Вся эта игра в пи­сателей — идея Исусика. Сценарий, блин, — сущий пустяк, как и бесцельные прогулки. О всех соблазнах всех городов всего мира...) Фотография. Конец шес­тидесятых. Ганн, вероятнее всего, недавно пошел в школу. Во второй половине дня она работала в кафе на Маркет-стрит. В нее был влюблен шеф-повар. Он ей нравился, но всего лишь как друг. После того как сикх бросил ее, бастионы ее сердца стали еще более неприступными, не говоря уж о внутреннем дворе-влагалище. (Это произошло до того, как стакан и я совратили ее, толкнув в не особо горячие объятия таксистов с огромными ручищами и прочей дряни, у которой вечно воняет изо рта.) Фотография. Мож­но с уверенностью сказать, что в тот момент кто-то окликнул ее: «Анджела!» — и, как только она повер­нулась, нажал кнопку фотоаппарата. Этот момент зафиксировал ее естественное выражение лица и открыл его миру, который не дал ей ни секунды на прихорашивание. Лицо, бесхитростное лицо без защитной маски. Можно также с уверенностью ска­зать, что секундой позже, разрушая остатки магне­тизма, созданного ее образом, она произнесла: «Ка­кого черта, Дез (или Фрэнк, Ронни, да кто угодно), проваливай». Но в тот момент она была самой собой, такой, какая она есть.