кареты, в то время как ее муж управляет каретой с козел. Этот симптомокомплекс является ответом на

подчиненное положение, на исключение собственной воли и на отсутствие должного отклика. Наша

пациентка успокаивалась только тогда, когда сама садилась на козлы. Выразительность* этих внешних

проявлений не нуждается в дальнейшем обсуждении, впрочем, они становятся еще более понятными,

когда мы слышим, что приступы страха возникали также при каждом повороте дороги и при каждой

встрече с другими транспортными средствами. Во всех этих случаях она, неопытная, мгновенно

выхватывала поводья у мужа, сведущего возницы. Если лошади бежали быстро, у нее также возникал

страх. Как только муж это заметил, он ради забавы стал погонять лошадей еще сильнее. Ее оружие —

страх — отказало! То, что произошло после этого, является важным и примечательным для понимания

кажущегося излечения: чтобы муж не подгонял лошадей, приступа страха не возникло!

Понимание еще одного в высшей степени важного факта без труда вытекает из ответа на

следующий, совершенно правомерный вопрос: почему в своем стремлении к равенству с

* Из-за такого же кажущегося успеха при лечении военных неврозов попали впросак специалисты, лечившие

электротоком и неожиданным испугом, а также гипнотизеры. Ас ними, разумеется, пациенты и наука.

– 77 –

мужем она не пришла к тому, чтобы самой управлять повозкой? Все ее прошлое дает нам весьма

определенный ответ: она отнюдь не считала себя способной к такому равноправию, скорее, видела

выход в том, чтобы использовать мужа как средство, как опору, как защитника , чтобы таким образом

через него возвыситься.

Часть вторая

Наука о душе, равно как и педагогика, должны в большей степени, чем прежде, опираться на опыт

невролога и психиатра. Психотерапия властно требует от нас раскрытия детской психической жизни.

Если верно то, что я постоянно пытаюсь показать — что жизненный опыт, уроки прошлого, надежды на

будущее всегда устремлены на осуществление постигнутого в детстве фиктивного жизненного плана, что достаточно немного ложного опасения и чуть аутизма (а ведь это, пожалуй, и является его

назначением!), чтобы снова обрести прежние линии и вновь проявить, явно или завуалированно, повышенную агрессию, направленную против требований общества, — то тогда, если хотят устранить

последствия такой пережитой в воображении жизни, не остается ничего иного, как провести ревизию

этой детской системы. При этом я считаю необходимым представить в верном свете взаимосвязь

всех явлений, причем симптомам, чертам характера, аффектам, оценке больным собственной

личности, а также своих сексуальных отношений принадлежит такое же место, как и неврозу и

психозу в целом: они являются средствами, уловками, волшебными фокусами, служащими

осуществлению тенденции подниматься снизу наверх. В осмыслении судьбы пациента, в переживании

психотерапевтом его душевного портрета всякий раз вскоре возникает ощущение повышенного

напряжения, своего рода враждебности, существующей между пациентом и его миром, а также

понимание того, каким образом он надеется его покорить. И когда мы показываем, как страх

становится оружием себялюбия, как возникает внутренняя несвобода и навязчивое состояние, чтобы

воспрепятствовать внешнему принуждению со стороны общества,

– 78 –

когда мы говорим о боязливой манере в случае принятия решения, об ограничении малым кругом, о

нежелании быть партнером, о стремлении оставаться маленьким, чтобы отстраниться от

требований жизни, и об идеях величия, мы, по существу, изображаем детские отношения и детскую

душу. И вместе и порознь эти явления было бы неверно считать признаками инфантилизма. Просто мы

видим, что тот, кто чувствует себя слабым, будь то ребенок или взрослый, вынужден прибегать к одним

и тем же уловкам. Его же знания и навыки проистекают из индивидуального детства, где победу скорее

обещают не прямолинейная атака, не активное действие, а послушание, повиновение или такие формы

детского упрямства, как уклонение от сна, отказ от еды, безразличие, неопрятность и самые разные

виды явно демонстрируемой слабости. В известном смысле наша культура сродни детской комнате: она

предоставляет слабому особые привилегии.

Но если жизнь — это непрерывная борьба, что можно считать основной предпосылкой поведения

ребенка, предрасположенного к нервным заболеваниям, то любое неизбежное поражение и всякий

страх перед решением, сопряженным с риском, будут связываться с нервным приступом — оружием, бунтом человека, который ощущает себя неполноценным. Это состояние борьбы у невротика с самого

детства определяет его направленность, отражается в его повышенной чувствительности, в его

нетерпимости к любому принуждению, даже обусловленному культурой, и проявляется в постоянном

стремлении жить обособленно, противопоставляя себя всему миру. Это состояние также постоянно

побуждает его все время расширять границы своей власти, подобно тому, как это делает ребенок, обжигаясь об огонь или наталкиваясь на стол. В более позднем возрасте у детей, выросших в условиях

ощущения невыносимого гнета, изнеженности, избалованности или затрудненного физического и

умственного развития, регулярно происходит усиление борьбы, чрезмерное сопоставление себя с

другими, построение неосуществимых планов и мечтаний, искусные уловки органов, а также

садистские поступки, вера в волшебство и мысли о богоподобии, равно как и искусное уклонение

– 79 –

от нормальных сексуальных отношений за счет вступления на путь перверсий из-за страха перед

партнером. Чрезмерный защитный коэффициент должен обеспечить путь к вершине и обезопасить от

поражений — здесь между пациентом и его выполнением своих задач словно по волшебству возникают

разные препятствия*, среди которых решающую роль играют доказательства болезни, служащие ему

оправданием. Любые мелочи, как, например, при неврозе навязчивых состояний, переоцениваются, и

невротик бесцельно носится с ними до тех пор, пока нужное время не будет истрачено впустую.

Нельзя отрицать, что это распаленное стремление стопроцентно гарантированному успеху иногда

приводит к созданию крупных произведений. Но только в том случае, если контакт с обществом, как

правило, незаметный, является прочным. То, что извлекают из этого специалисты по нервным

болезням, чаще всего оказывается печальным ut aliquid fieri videatur, при котором естественное

назначение органов должно быть искажено, чтобы воспрепятствовать любому действию. В фанатизме

слабого человека может извратиться любая функция. Чтобы отстраниться от требований реальности, а

также обрести видимость великого мученика, мышление “удушается” и дается простор бесплодным

мечтаниям. Благодаря искусной системе нарушается ночной покой, чтобы человек чувствовал себя

усталым и не способным к работе днем. Вследствие тенденциозных представлений и тенденциозной

ориентации на неразумную цель возникает дисфункция органов чувств, двигательной сферы, вегетативного аппарата, способность вчувствоваться в болезненные состояния вызывает боли, а

отвратительные воспоминания — тошноту и рвоту. Вследствие заранее возникшей тенденции к