предусмотрительному избеганию полового партнера, протежируемой соответствующими цели

идеалами, аргументами и идеальными требованиями, способность к любви, часто и без того суженная

культурой, оказывается полностью уничтоженной.

Во многих случаях своеобразная индивидуальность пациента нуждается в столь особом или

исключительном отноше-

* См. далее “Проблема дистанции”.

– 80 –

нии к проблеме любви и брака, что тип и время заболевания оказываются чуть ли не заранее

предопределенными. О том, в какой мере формирование такого жизненного плана простирается вглубь

детства, можно судить по следующим случаям (и им подобным).

1. Одна тридцатичетырехлетняя дама, заболевшая несколько лет назад страхом открытых

пространств, в настоящее время страдает еще и страхом железной дороги. Уже неподалеку от вокзала ее

охватывает сильная дрожь, заставляющая повернуть обратно. Эти и подобные им явления

складываются в образ, как будто перед нею провели заколдованный круг, служащий для нее

препятствием. Первым детским воспоминанием пациентки является сцена спора из-за места между

нею и младшей сестрой. В многозначительности этого происшествия, пожалуй, нет сомнений. Если мы

проведем линию вплоть до ее страха железной дороги, последнего из ее явлений, то сразу же возникает

впечатление, что пациентка избегает всего того, что не приносит ей никакой выгоды и наносит ущерб в

ее стремлении к власти. О таких случаях пациентка вспоминает прежде всего по отношению к своим

старшим братьям, которые заставляли ее подчиняться. В соответствии с этим мы можем ожидать, что в

жизни эта пациентка будет стремиться к власти над женщинами и, наоборот, избегать ситуаций, в

которых она будет зависеть от воли мужчины, кучера, водителя локомотива, и, наконец, постарается

вычеркнуть из своей жизни любовь и брак. Об одной важной детали свидетельствует следующее

юношеское воспоминание. В девичьем возрасте она подолгу бродила по своему имению, всегда

вооруженная плетью, и стегала ею мужскую прислугу. Следовательно, мы можем ожидать событий, в

которых будут очевидными попытки обходиться с мужчиной как с подчиненным. Почти во всех

сновидениях пациентки мужчины появляются в образе животных, которых она либо побеждает, либо

обращает в бегство. В своей жизни она единственный раз ненадолго сблизилась с мужчиной: как и сле-довало ожидать, он оказался мямлей, был гомосексуален, а перед помолвкой сослался на импотенцию.

Ее страх перед желез-

– 81 –

ной дорогой адекватен ее боязни любви и брака: она не может довериться ничьей чужой воле.

2. Разумеется, этот механизм “мужского протеста” можно изучать и в самом детстве. Особенно

отчетливо он проявляется у девочек; эта экспансивная тенденция встречается в самых разных

вариациях, и можно увидеть, как она моментально распаляет, зачастую до безграничных размеров, реально существующую напряженность между ребенком и его окружением. Я еще ни разу не видел, чтобы этот мужской делирий отсутствовал.

А из чувства ущербности постоянно развивается фанатизм бессилия, позволяющий нам понять

все формы повышенной возбудимости, негативизма и невротических уловок ребенка. Например, в

целом здоровая трехлетняя девочка постоянно сравнивала себя с матерью, проявляла необычайную

чувствительность к любой форме принуждения и пренебрежения, а также своенравие и упрямство.

Постоянно наблюдались отказ от еды, запоры и другие формы протеста против домашних порядков. Ее

негативизм стал почти невыносимым. Так, однажды, когда мать робко предложила ей полдник, последовал такой монолог: “Если она скажет молоко, я выпью кофе, а если она скажет кофе, я выпью

молоко!”. Нередко проявлялось ее стремление к равенству с мужчиной. Однажды, стоя возле зеркала, она спросила свою мать: “Ты тоже всегда хотела быть мужчиной?” Впоследствии, когда необратимость

женских особенностей стала ей понятной, она сказала матери, что хотела бы иметь еще сестру, но ни в

коем случае не брата; и наоборот, когда она станет большой, у нее будут только мальчики. В

дальнейшей жизни у нее по-прежнему проявлялась безусловно более высокая оценка мужчины.

3. Для полной ясности я хочу привести еще несколько деталей из жизни другой здоровой

трехлетней девочки: ее любимое занятие состояло в том, чтобы наряжаться в одежду своего старшего

брата, но не сестры. Однажды во время прогулки она остановила отца возле магазина одежды для

мальчиков и попыталась заставить его купить ей там мальчишескую одежду. В от-

– 82 –

нет на замечание, что мальчикам тоже не покупают одежду для девочек, она указала на пальтишко, которое при случае могло бы оказаться пригодным и для девочки, и пожелала иметь хотя бы это. В

данном случае можно увидеть нередко встречающееся изменение форм ведущей линии, которая тем не

менее подчинена мужской конечной цели: достаточно одной видимости.

В этих типичных случаях с двумя маленькими девочками, демонстрирующих нам модус развития, который, с моей точки зрения, является общим для всех, необходимо поставить вопрос: какими

средствами располагает в настоящее время педагогика, чтобы окончательно примирить одну половину

человечества с состоянием, постоянно вызывающим у нее неприятные чувства? Ведь понятно одно: если это не удается, то мы всякий раз имеем перед собой то состояние, о котором я уже подробно

говорил: постоянное чувство неполноценности всегда будет служить поводом к недовольству и разным

попыткам и уловкам, чтобы вопреки всему добиться доказательства собственного превосходства. Тогда

и возникает то оружие, отчасти реальное, отчасти воображаемое, которое придает внешний облик

неврозу. То, что у этого состояния есть и преимущества, что оно способствует более интенсивному,

более тонкому образу жизни, в данный момент, когда мы ищем выход из затруднительного положения

из-за гораздо большего вреда, причиняемого им, в наше рассмотрение не входит.

Это душевное состояние, в котором одним полюсом является чувство неполноценности, а другим

— стремление к квазимужскому признанию, обостряется еще больше, как только девочка оттесняется

на задний план по сравнению с мальчиком, как только она видит ограниченность возможностей своего

развития, как только она снова оказывается в невыгодном положении в связи с функциями женского

организма — месячными, родами, климаксом. Известно, что эти сроки часто имеют решающее

значение для невротического бунта и поэтому он может быть предсказан нами заранее. Если таким

образом корень невротического зла стал нам понятен, то весьма печально, что ни в педагогическом, ни

в терапевтическом инвентаре мы не нашли средства, чтобы предотвратить последствия этой природно и

об-

– 83 –

щественно данной ситуации. С нашей точки зрения, прежде всего возникает необходимость в

профилактических и терапевтических целях своевременно внушить ребенку невозможность изменить

органические половые особенности, но научить его понимать их негативные стороны и преодолевать

их, как обычные жизненные трудности, с которыми можно справиться. Тем самым, как нам кажется, из

женского труда исчезнут и та неуверенность и покорность судьбе, а с ними и чрезмерная жажда признания, в основе которой столь часто лежит неполноценность*.