А Элла Викентьевна в отсутствие мужа развлекалась. Делала она это тонко (по крайней мере ей так казалось). Мужу демонстрировала величайшую преданность, желание угодить во всем, но, как только чувствовала, что он начинает о чем-то догадываться, — хандрила. Тогда Виктор Сергеевич просил прощения за то, что обидел свою девочку, уговаривал ее помириться, осторожно вытирал с ее щек с трудом выдавленные слезинки, осыпал поцелуями ее красивое лицо. Элла тут же пускала в ход женские чары — в этом она была непревзойденная искусница. Виктор Сергеевич таял, как лед на солнцепеке, и забывал обо всем. Но как только проходила коротенькая старческая страсть, сомнения снова возвращались. Постепенно Виктор Сергеевич окончательно поверил в то, что жена ему изменяет. Но уйти от нее, вырвать эту боль с корнями он не мог — слишком любил Эллу. За это надо было платить, и он платил сполна.

Но оставим Виктора Сергеевича наедине со своими мыслями. Пусть он думает об окурке сигареты, его еще не раз посетят подобные мысли. Да это и не удивительно: шестьдесят шесть лет... Если бы он знал, как Элла торопит его годы! Этот (третий по счету) муж, если считать все движимое и недвижимое имущество и наличность, обеспечил ей роскошную жизнь до глубокой старости.

Генка был в ударе, он вовсю старался угодить Овеченскому: то предлагал заказать блюда меню сверху донизу, то заставлял оркестр играть любимые Овеченским мелодии. Аким даже одернул его:

— Ты что это расходился? Хочешь, чтобы на нас зенки пялили?

Пили за здоровье Эллы Викентьевны до закрытия ресторана. Потом Овеченский велел Генке взять все необходимое для того, чтобы не с пустыми руками заявиться к Настасье, и они поехали.

Через час Генка уже храпел у Настасьи на диване, а пьяный Аким, обхватив ее жирное тело, плакал навзрыд:

— Годы уходят, Натка, летят псу под хвост. А я все как перст один. Ты знаешь, что я могу? Я все могу. Любого с потрохами куплю...

— Понимаю, милый Аким Акимыч, — гладила ему голову Настасья, — вы для нас...

— Не лай, — оттолкнул ее Овеченский. — Много ты смыслишь. Вот Генка мне девочку покажет, — Овеченский причмокнул губами, — роза, бутон. А я чем плох? — он выпятил грудь. — Гожусь, Настасья?

— Аким Акимыч!..

— То-то же, — Овеченский покачнулся и ухватился за шею женщины. — Спать...

На следующий вечер, устроив в «Москвиче» Акима Акимовича наблюдательный пункт, Генка с Овеченским караулили Марину.

— Идет, — указал на нее рукой Генка.

Марина села в автобус. «Москвич» последовал за ним. У парка имени Горького Марина вышла.

— Ты побудь здесь, — наказал Овеченский Генке, — покарауль машину.

Долго Аким Акимович ходил следом за Мариной, рассматривая ее со всех сторон, и убедился: Генка не преувеличивал. Наоборот, она была гораздо лучше, чем он представил ее себе после Генкиного рассказа.

Несколько раз Марина присаживалась на скамейку и незаметными движениями ступней снимала туфли. Овеченский догадался: новые, жмут. Решил сыграть на этом.

Туфли действительно испортили Марине настроение. Пробыв в парке около часа, она, чуть прихрамывая, пошла к выходу. Вдруг сзади послышался приятный баритон:

— Ну что делает промышленность с нашими прекрасными девушками! Наказание, да и только.

Марина нахмурилась. С языка у нее уже готово было сорваться обычное: «А вам-то какое дело?» Но, обернувшись, она увидела элегантно одетого мужчину, и слова застряли у нее в горле.

Генка, убедившись в том, что Овеченский уже разговаривает с Мариной, поспешил ретироваться. Оставшись один, он шел и раздумывал, как убить время, но тут, словно из-под земли, перед ним вырос Серега-Хмырь.

— Гена, где это ты обитаешь? Во как нужен, — Хмырь резанул себя ладонью по горлу. — Ты что, куш хороший сорвал? Гляди, как фраер, напетушился.

— Завязал я, Серега!

— Завязал? — набычился Хмырь. — А с Акимом гужевался на какие шиши? Настасье деньжатами кто хвалился? Бабушкино наследство из сундука достал? Забыл, как я тебя после отсидки выхаживал?

Прохожие оглядывались. Маркин заметил это и толкнул дружка в бок:

— Ты б еще у милиции встал под окнами и орал. Псих...

Зашли в сквер, сели на пустую скамейку, закурили.

— Гундосого помнишь? — спросил Хмырь.

— Вместе срок тянули, — рассматривая мыски туфель, ответил Генка.

— Наводку классную дал, — оживился Хмырь и еще долго что-то говорил шепотом.

В воскресенье Овеченский встал рано, доверху заправил бензином топливный бак и ровно в десять был на нужной улице. Марину он заметил издалека. В легком белом платье она стояла около дома и поглядывала на проезжавшие мимо автомашины. Круто развернув «Москвич», Овеченский подрулил к тротуару. Марина не спеша подошла к открытой дверце и протянула руку. Овеченский чмокнул ее в запястье и помог сесть. Дверца захлопнулась. Кабина наполнилась резким запахом «Красной Москвы». Аким Акимович поморщился: он не выносил запахов косметики, но тут же, одернув себя, улыбнулся.

До поселка добрались к обеду. Поели, не выходя из машины, и отправились к владелице дачи. Их встретила не по годам шустрая женщина с острым птичьим носом, остреньким, как морда у хорька, лицом и маслянисто-подобострастными глазами. С малых лет она только тем и занималась, что прислуживала другим, с полуслова угадывая их желания. И на этот раз старушка быстро смекнула, в чем дело, и стала думать, как бы не продешевить. Она в пояс поклонилась гостям и широко распахнула калитку.

— Милости просим!

Овеченский с Мариной начали осматривать дачу. Старушка, забегая вперед, показывала им комнаты. Особенно расхваливала она достоинства «супружеской пары».

Вечером Овеченский отвез Марину домой. Весь следующий день он пробыл на даче. С помощью хозяйки привел в порядок спальную комнату и веранду, а когда стало темнеть, снова поехал к Марине. Та решила окончательно вскружить Акиму Акимовичу голову. По ее расчетам выходило, что он как раз тот человек, о котором она столько лет мечтала. На каждую встречу он приходил в новом костюме. Марина даже сбилась со счету, сколько их у него, не то десять, не то двенадцать. А как он щедро угощает! И при этом даже ни разу не позволил себе поцеловать ее. Правда, Марине не нравилось, что у него «Москвич», а не «Волга», но она верила, что это дело легко поправимое. Она уже подумывала о том, в каком ресторане лучше отпраздновать свадьбу, кого пригласить, поэтому и решила сегодня очаровать Овеченского. Она предстала перед ним в узком темно-бордовом платье, изящная и одухотворенная. Аким даже зажмурил глаза и крякнул от удовольствия.

Итак, Марина рассчитывала связать свою судьбу с Овеченским на всю жизнь, а Аким Акимович имел в виду только очередной «сезон любви». Женитьба не входила в его планы. Вот поразвлечься с молоденькими — это была его страсть, да, пожалуй, и цель жизни.

Марина очень хитро расставляла сети Овеченскому. Она то «случайно» переодевалась при его внезапном появлении, то «забывала» плотно закрыть дверь душевой комнаты, то просила помочь ей застегнуть бюстгальтер. Аким терял всякое терпение, но Марина поставила твердые условия: близкие отношения — только после ЗАГСа. Овеченский выдвигал различные причины невозможности им вступить в брак немедленно, клялся, что он без нее и часа жить не может, но Марина была непреклонна и доводила Овеченского до белого каления.

В субботу утром, уезжая с дачи в город, Овеченский предупредил Марину, что задержится.

— Хорошо. Я целый день буду валяться в гамаке, — ответила она.

Сделав все свои дела, Овеченский побывал у Настасьи, справился о Генке и в половине двенадцатого вечера подъехал к даче.

Заслышав шум автомашины, Марина придирчиво осмотрела свой наряд и уселась в кресло-качалку. Она была в шортах и нейлоновой блузке. Аким Акимович поцеловал ей руку, украдкой впился взглядом в стройные ноги. Кровь прилила ему к вискам. Он готов был уже подхватить Марину на руки и отнести в спальню. Но опять остановила мысль: «Поднимет шум, да еще заявит, что изнасиловал... и поплыл Аким». Он спросил только: