— Ну смотри, малец! — разговаривая, Овеченский обошел вокруг стола, удовлетворенно крякнул и легонько шлепнул Настасью ниже спины. — Угодила! Присядем и начнем, помолясь, — Овеченский картинно перекрестился.

Когда выпили по второй, Настасья вышла на кухню. Овеченский подсел ближе к Генке.

— Выкладывай.

Генка рассказал о встрече в ресторане, показал записку. Аким Акимович переписал номер телефона и вернул записку обратно.

— Звонил?

— Как же я мог, не сказав вам, Аким Акимыч!

— Это верно. Без меня никак нельзя. А вот сейчас звони.

Генка метнулся к телефону.

— Ты что, опух, что ли? — удержал его Овеченский. — Продумай, что сказать. Нежность, переживания должны быть в голосе. А ты сразу за трубку. Если мужик подойдет, спроси: «Гастроном номер двадцать?» Ну, а если она, издалека начинай.

Генка прополоскал рот шампанским, снял трубку и набрал номер.

На том конце провода раздался мелодичный голос.

— Элла Викентьевна? — спросил Генка и подмигнул Овеченскому.

— Да, — послышалось в трубке.

— Добрый день. Как вы себя чувствуете? — Генка скорчил рожу.

— Кто это так беспокоится о моем здоровье? — поинтересовалась женщина.

— Ай-я-яй! Так быстро вы забываете тех, кто постоянно думает о вас? — Генка глубоко вздохнул. — Это Николай.

— Ах, это вы. Я уж подумала, что ваши взгляды в ресторане только мое воображение.

— Что вы, Элла Викентьевна, как можно!

— Николай, называйте меня лучше Эллой.

Овеченский не ожидал такой прыти от своего крестника, настолько искусно вел Генка разговор по телефону. От удовольствия Аким Акимович потирал руки.

— Кто тебе дал науку?

Генка заулыбался.

— Ну, а та, — спросил Овеченский, — у которой ты спал? Как ее...

— Марина, — подсказал Генка.

— Да. Она как?

— Сильна, Аким Акимович, сильна! Но мне неохота было с ней связываться, вот я и прикинулся, будто сплю. Так она подошла и говорит: «Фи, дикарь!»

Лицо Овеченского расплылось в улыбке.

— Дикарь? Так и сказала? Ну и дела! Ты мне ее покажи.

Генка подмигнул Овеченскому и наполнил рюмки.

На следующее утро Генка сходил в парикмахерскую, потом купил букет цветов и отправился к Рижскому вокзалу. Там он быстро разыскал голубую «Волгу», взглянул на номер и подошел к машине.

Элла Викентьевна, протянув ему загорелую руку в капроновой перчатке по локоть, приветливо улыбнулась:

— Вы пунктуальны, Николай.

— Как же я мог иначе?

Женщина распахнула дверцу:

— Прошу!

— И за какие заслуги столько любезностей? — усаживаясь рядом с Эллой Викентьевной, проговорил Маркин.

— Авансом, — загадочно улыбнулась женщина.

Всю дорогу Генка рассказывал забавные истории. Это веселило Эллу Викентьевну. Она то и дело, любуясь, поглядывала на своего спутника.

Машина остановилась в самой чаще леса. Элла Викентьевна легко спрыгнула на траву, сцепила оголенные руки на затылке, вздохнула полной грудью и потянулась, отчего платье у нее плотно прилегло к телу, обозначив полноватую, но еще стройную фигуру. Затем она круто повернулась, подбежала к Генке, схватила его за руку и повлекла в глубь леса. Генке почему-то стало жаль эту по-детски веселящуюся женщину. Ему захотелось бежать отсюда. А Элла Викентьевна все тащила и тащила его за собой, напевая какую-то сумбурную мелодию. Но вот она внезапно остановилась и заглянула в побледневшее Генкино лицо. И опять, как тогда в ресторане, оценила все по-своему.

Тем временем преступник уже вышел из оцепенения. Его охватила злость. Он думал: «Вот баба, все берет от жизни! А за какие такие коврижки? Я вор. А она? Она тоже. Нашла себе старого мужа, набитого грошами, и обирает его. А я нюни распустил».

Женщина вплотную приблизилась к Генке.

— О чем вы задумались, Николай?

Генка отрывисто вздохнул и потупился:

— Неужели вы не понимаете, Эллочка?

Элла Викентьевна запрокинула голову, дрожащим телом прижалась к нему и зашептала:

— Милый ты мой...

Получив санкцию на арест Чувилиной и ее дружков, сотрудники МУРа и следователь не спешили с очными ставками. Они хотели как можно больше узнать о связях арестованных. Потому и пропадали целыми днями среди населения домов, где жили задержанные. Вскоре стало известно, с кем Чувилина и ее приятели водили компанию. Так нити потянулись и к другим участникам преступной группы.

Для сотрудников милиции наступила напряженная пора, пришлось создавать оперативную группу. Последовали аресты, обыски, допросы, очные ставки. Преступники до того запутались в своих показаниях, что в конце концов, как это обычно бывает, начали говорить правду, стараясь свалить вину друг на друга.

Уголовное дело было закончено в течение полумесяца и направлено в прокуратуру. Но Качалову не давала покоя одна невыясненная подробность: Чувилину несколько раз видели с симпатичным стройным молодым человеком. Почему о нем не упомянул никто из грабителей? Ни слова не сказала и сама Лариса. Кто он? Случайный знакомый преступницы или компаньон? Эта мысль тревожила капитана. Сергей Владимирович поделился своими сомнениями с начальником отдела полковником Батуриным. Тот насторожился и попросил еще раз все проверить. Сергей Владимирович побывал в прокуратуре, просмотрел показания арестованных, по нескольку раз беседовал с потерпевшими, но они не давали никаких данных о человеке, по приметам похожем на знакомого Ларисы, о котором говорили ее соседи. Тогда Качалов поехал в следственный изолятор, чтобы поговорить с самой Чувилиной.

— Ах, вот вы о ком! — всплеснула она руками. — Был у меня такой красавчик, но это к делу не относится. Адрес у него на лбу не написан, а зовут его Николаем (так Маркин рекомендовался всем новым знакомым, немногим открывал он свое настоящее имя).

Визит к матери Чувилиной тоже ничего не дал. Она нехотя ответила:

— Звонил тут один.

— Что же вы ему сказали?

— В тюрьме моя шлюха, вот что!

За тридцать рублей, обещанных Генкой, Настасья согласилась присутствовать на судебном процессе. Дослушав приговор до конца, она поспешила к ресторану «Кристалл», где он уже ждал её.

Сделав заказ, Генка придвинулся ближе к Настасье и стал слушать ее заговорщический шепот. По мере того как она рассказывала о ходе судебного процесса, Генка все больше мрачнел. Слова Настасьи свинцом давили ему на сердце, тело бил мелкий озноб. Он до краев наполнил пивной бокал коньяком и залпом выпил. По телу разлилась истомная теплота, но страх не отступал. Вдруг, словно на что-то решившись, Генка выпрямился во весь рост, бросил на стол деньги и быстрыми шагами вышел из зала.

—  Шеф, — крикнул он водителю такси, — в Измайлово.

...Долго бродил Маркин по аллеям парка и все думал, думал. Не выходила из головы и мучила мысль о судьбе Лариски. И не только потому, что Генка любил эту красивую и податливую девчонку, но и потому, что он нутром чувствовал: судьба Лариски — его судьба. Так непременно будет. Развязка с каждым днем приближается. «Ну, хорошо, — рассуждал он, — наживусь я на Эллочке, прокучу деньги, а дальше что? Дальше опять надо подыскивать дело... И так всегда, всю жизнь. Всю жизнь надо прятаться, одному идти против всех. Люди пока терпят, а потом, глядишь, скажут: хватит, повозились с ним». Генка поежился.

— А была ли жизнь? — произнес он вслух и с испугом огляделся по сторонам: никого. Этот вопрос назойливо сверлил мозг и требовал ответа. Что-то в душе робко подсказывало: «Иди на Петровку, расскажи все и начинай жизнь сначала». Но страх тут же нашептывал: «Иди, иди, еще срок схватишь!» Маркин далеко отшвырнул окурок, сплюнул со злобой и направился к шашлычной. Но и большая доза спиртного не принесла облегчения. Наоборот, Генка еще сильнее почувствовал свое одиночество. Не с кем поговорить, некому излить накопившуюся горечь. Лариски нет, от Настасьи воротит, к дружкам пойти — Аким запретил. Так и сказал: «Ты, Генка, для всех «завязал» — и баста. Ты работяга. А будешь с братвой путаться — вмиг продадут».