– Я знаю, что это дело не совсем из криминальной области, – заранее извинился Фаррух и рассказал заместителю комиссара все, что знал о Мадху и мистере Гарге.

– Многие сутенеры женятся на своих лучших девушках, – сообщил детектив Пател доктору. – Гарг держит «Мокрое кабаре», но, вообще-то, он сутенер.

– Я просто хочу сказать ей, что ее ждет, – сказал доктор Дарувалла.

– Она чужая жена, – ответил Пател. – Вы хотите, чтобы я передал чужой жене, что она должна поговорить с вами?

– А вы не можете спросить у нее? – спросил Фаррух.

– Не могу поверить, что я разговариваю с создателем Инспектора Дхара, – сказал заместитель комиссара. – Как там у вас? Это одна из моих самых любимых фраз: «Полиция не спрашивает – полиция арестовывает или кошмарит». Я не переврал?

– Нет, так и есть, – признался доктор Дарувалла.

– Так вы хотите, чтобы я кошмарил ее, и Гарга тоже? – спросил полицейский. Доктор не отвечал, и заместитель комиссара продолжил: – Когда Гарг выбросит ее на улицу или когда она убежит, я могу пригласить ее в отдел. Тогда вы сможете поговорить с ней. Проблема в том, что, если он вышвырнет ее или она убежит, я не смогу ее найти. Судя по вашим словам, она слишком красива и умна, чтобы быть уличной проституткой. Она пойдет в бордель, и как только она окажется в борделе, на улицу она уже не выйдет. Кто-нибудь принесет ей еду; мадам купит ей одежду.

– А когда она заболеет? – спросил доктор.

– В бордели ходят врачи, – ответил Пател. – Когда ей станет так плохо, что она больше не сможет быть проституткой, хозяйка выдворит ее на улицу. Но к тому времени она станет некасаемой.

– Что вы подразумеваете под этим словом? – спросил Дарувалла.

– Когда ты на улице и очень болен, все тебя оставляют. Когда никто к тебе не подходит, ты становишься некасаемым, – сказал полицейский.

– И тогда вы сможете ее найти, – заметил Фаррух

– Тогда мы могли бы найти ее, – поправил его Пател. – Но к тому времени вряд ли вам понадобится говорить ей о том, что ее ждет.

– То есть вы хотите сказать: «Забудь ее». Верно? – спросил доктор.

– Ваша профессия – лечить детей с инвалидностью, так? – спросил заместитель комиссара.

– Так, – ответил доктор Дарувалла.

– Что ж, я ничего не знаю о вашей области, – сказал детектив Пател, – но предполагаю, что там ваши шансы на успех немного выше, чем в районе красных фонарей.

– Я понял вас, – сказал Фаррух. – И каковы шансы, что Рахула повесят?

Какое-то время полицейский молчал. Только пишущие машинки отвечали на этот вопрос; они были константой, изредка прерываемой ревом мотоцикла или какофонией доберманов.

– Вы слышите пишущие машинки? – спросил наконец заместитель комиссара.

– Конечно, – ответил доктор Дарувалла.

– Дело Рахула будет очень долгим, – пообещал Пател. – Но даже сенсационное число убийств не впечатлит судью. Я имею в виду, что большинство жертв – посмотрите на них – они никто.

– Вы имеете в виду, что они были проститутками, – сказал доктор Дарувалла.

– Точно, – ответил Пател. – Нам нужно будет отработать еще один аргумент, а именно: Рахул должен сидеть с другими женщинами. Анатомически это женщина…

– Да, операция была завершенная, – прервал его доктор.

– Да, мне говорили. Естественно, я сам его не осматривал, – добавил заместитель комиссара.

– Ну конечно нет… – сказал доктор Дарувалла.

– Я имею в виду, что Рахул не может быть заключен в тюрьму с мужчинами, Рахул – женщина, – сказал детектив. – И одиночное заключение слишком дорого, просто нереально в случае пожизненного срока. И все же, если Рахул находится в заключении вместе с женщинами, то возникает проблема. Рахул обладает силой мужчины, и за ним история убийств женщин – вы понимаете, куда я клоню?

– То есть вы хотите сказать – он может получить смертный приговор потому лишь, что его несподручно содержать в тюрьме с другими женщинами? – спросил Фаррух.

– Точно, – сказал Пател. – Это наш главный аргумент. Но я все равно не верю, что его повесят.

– Почему бы и нет? – спросил доктор.

– Почти никого не вешают, – ответил заместитель комиссара. – С Рахулом они, вероятно, будут добиваться пожизненного заключения; затем что-нибудь произойдет. Возможно, он убьет заключенную.

– Или укусит ее, – сказал доктор Дарувалла.

– Его не повесят за укусы, – сказал полицейский. – Но что-нибудь случится. Тогда его придется повесить.

– Естественно, это произойдет не скоро, – догадался Фаррух.

– Точно, – сказал Пател. – И радости от этого ни у кого не прибавится, – добавил детектив.

Это, как заметил доктор Дарувалла, была любимая мысль заместителя комиссара. Поэтому доктор задал другой вопрос.

– А что вы будете делать – вы и ваша жена? – спросил Фаррух.

– Что вы имеете в виду? – сказал детектив Пател. Он впервые был удивлен.

– Я имею в виду, останетесь ли вы здесь, в Бомбее, в Индии? – спросил доктор.

– Вы предлагаете мне работу? – спросил полицейский.

Фаррух рассмеялся.

– Ну нет, – признал он. – Мне было просто любопытно, останетесь вы здесь или нет.

– Но это моя страна, – сказал ему заместитель комиссара. – Это вы здесь не дома.

Доктору стало не по себе; сначала Вайнод, а теперь детектив Пател будто указывали ему его место. И тогда, и теперь в этом не было ничего приятного.

– Если когда-нибудь окажетесь в Канаде, – вырвалось у Фарруха, – я был бы рад пригласить вас к себе – повозить, показать.

Теперь уже заместитель комиссара рассмеялся.

– Гораздо более вероятно, что я снова увижу вас здесь, в Бомбее, – сказал Пател.

– Я не вернусь в Бомбей, – заявил доктор Дарувалла.

Уже далеко не первый раз он недвусмысленно высказывался на эту тему.

Хотя детектив Пател вежливо выслушал это заявление, доктор Дарувалла видел, что заместитель комиссара ему не поверил.

– Вот так, – сказал Пател.

И это были единственные его слова. Не «до свидания», а просто «вот так».

Ни слова

Мартин Миллс снова исповедался отцу Сесилу, которому на сей раз удалось не заснуть. Схоласт винился в том, что был слишком скор на умозаключения; Мартин истолковал смерть Дэнни и просьбу матери приехать в Нью-Йорк, чтобы помочь ей, как знак свыше. В конце концов, иезуиты неустанно ищут волю Божью, и Мартин был в этом смысле особенно ревностен; схоласт не только искал волю Божью, но к тому же слишком часто полагал, что интуитивно и спонтанно осознает ее. В данном случае, признавался Мартин, его мать все еще может заставить его чувствовать себя виноватым, поскольку он вынужден по ее настоянию отправляться в Нью-Йорк, а ему этого совсем не хочется. Вывод, к которому неожиданно пришел Мартин, состоял в том, что его слабость, то есть его неспособность противостоять Вере, – свидетельство того, что ему не хватает веры, чтобы стать рукоположенным. А еще хуже, что девочка-проститутка не только бросила цирк и вернулась к своей греховной жизни, но почти наверняка умрет от СПИДа. Случившееся с Мадху было еще более темным знамением, которое Мартин интерпретировал как предупреждение о том, что он будет никудышным священником.

– Это явный знак того, что на меня не снизойдет благодать Божья при рукоположении, – признался Мартин старому отцу Сесилу, который очень хотел бы, чтобы отец настоятель слышал все это; отец Джулиан поставил бы на место самонадеянного дурака. Как дерзко, как нескромно считать каждый момент своих сомнений знаком свыше! Какова бы ни была воля Бога, отец Сесил полагал, что Мартин Миллс слишком много на себя берет без всяких на то оснований.

Поскольку отец Сесил всегда защищал Мартина, то он сам себе удивился, сказав:

– Если ты так сильно сомневаешься, Мартин, возможно, тебе не следует быть священником.

– О, благодарю вас, отец! – сказал Мартин.

Отец Сесил был поражен тем, с каким вздохом облегчения произнес это отныне уже бывший схоласт.