Он замолкает, жует мягкие губы, потом снова кричит:
— Да, да, да! Рядом с нашим селом есть еще одно, такое же, но не все его видят. Те, кто умирают, переходят жить туда, а те, которые рождаются, поселяются у нас… — Старик привстает и простирает руку в сторону ближнего холма. — Вот он! Вот! Смеется!.. Не трусь, Володька! Твой дедушка тоже там, вы теперь будете вместе… — Опрой бессильно оседает на завалинку. — Дурачок! Я его зову, а он смеется… Так и будет ждать, пока весь их род туда не переселится… Чей, ты говоришь, был парнишка?!
6
Я мотаюсь то в дом, то из дома, слоняюсь по двору, ничего толком не видя, не слыша, не различая. Один вопрос терзает меня, дурацкий, но неотступный: встретимся ли мы когда-нибудь, Володька?
Меня отвлекает Ирина, жена Владимира. Я даже не заметил, когда она пришла к нам и привела с собой целую команду слобожанок.
— Ты что вертишься без толку? — кричит она сердито. — Могильщиков надо покормить!
— Могильщиков? — Я останавливаюсь, растерянно смотрю на нее и вдруг обнаруживаю восемь человек мужиков, чинно сидящих на завалинке. Семерых я, кажется, узнаю, восьмого — нет.
— Это могильщики, — объясняет Ирина. — Их надо угостить, время позднее.
— А разве они уже выкопали яму? — удивляюсь я.
— О господи! — вздыхает Ирина, которая и сама успела ошалеть от множества погребальных хлопот. В руках она вертит глиняный горшок. — Хотела что-то сделать, а что — не вспомню, хоть убей…
На помощь ей приходит другая женщина:
— Помыла?
— Ох, совсем голову потеряла! — оживляется Ирина, но в покое меня не оставляет: — Откуда же быть яме, если могильщики не кормлены? — И толкует дальше: — Вы там, в городе, и хоронить толком разучились… Прежде чем копать, могильщики приходят в дом усопшего, выпивают и закусывают, а уж потом идут на кладбище… Давай, скоро вечер!
— Но почему именно я? — слышу я собственный вопрос.
Ирина начинает сердиться:
— Прости господи, ну ничего толком не умеют!.. Видишь, под деревом накрыт стол, но угощать может только самый близкий родственник покойного. А кто здесь ближе ему, чем ты?
В разговор вмешивается Ион, мой двоюродный брат, который до сих пор спокойно сидел на завалинке с остальными могильщиками:
— Давай, Николай, а то совсем опоздаем. Начинать надо сегодня…
Я вспоминаю об отце. Где он? Пусть бы он их угощал. Эта мысль приходит мне в голову только на мгновение, потом я смиряюсь. Отец принес от колодца пару ведер воды, сел на завалинку и, добродушно и как-то виновато усмехаясь, скручивает цигарку. Он, кажется, до сих пор не понял толком, что случилось. Он почти ничего не слышит и потому уже много раз спрашивал, зачем собралось столько народу и отчего кричит мама. Ему отвечают на бегу, а то и попросту отмахиваются, но он только терпеливо улыбается. Время от времени он поглядывает на меня, и я думаю, что он радуется моему приезду и приезду остальных сыновей, которых, правда, пока не видно, но раз готовят столько еды, значит, они непременно появятся, и будет большой праздник… Я трясу головой и приглашаю могильщиков к столу:
— Прошу садиться…
— Да мы уж сели, — смеется один из них, которого я не узнаю.
А остальные вот кто: двоюродные братья Ион, Петря, Савуня, соседи Думитраке, Ионикэ, Скридон, Антон…
— Что я должен делать? — спрашиваю я. Садиться с ними за стол как-то неловко, а без дела стоять тоже глупо.
— Если нальешь нам по стакану, мы с удовольствием выпьем, — говорит все тот же могильщик. — Что, не узнал?
— Простите, нет.
— И не стыдно тебе? — подскакивает женщина, которая давеча спрашивала у Ирины, помыла ли она горшок. — Это же мой муж!
Да, мне стыдно, но я не узнаю ни его, ни ее. Я разливаю вино в стаканы, а Ирина, которая, видно, внимательно следит, что делается за столом могильщиков, кричит издали:
— Ох, парень! Так нельзя! Все должны пить из одного… — И накидывается на сидящих: — Вы-то знаете, а молчите. Вам хоть бочку налей каждому — вы радоваться будете. А тут не свадьба все-таки…
Никто не сердится, даже наоборот. Могильщики смеются, садятся свободнее, придвигают к себе тарелки, едят, однако и про вино не забывают — каждый краем глаза поглядывает, где находится стакан. Первым пьет Антон, потом я протягиваю вино Ионикэ, нашему соседу:
— Помяни, Ионикэ, моего брата…
— Вечная память, — отзывается он, без лишних церемоний несет стакан ко рту и залпом выпивает.
— Полегче, — смеется незнакомый могильщик, — нам сегодня еще работать.
Ионикэ краснеет, остальные хохочут, словно не о похоронах идет речь. Я понимаю, что это не со зла, — живые люди. Смеются, едят, но и о деле помнят.
— Если сегодня по колено выкопаем, и то хорошо, — говорит мой двоюродный брат Ион.
— Можно и по локоть, — замечает незнакомый могильщик, копаясь вилкой в тарелке со студнем.
— Сегодня, по обычаю, начнем, а заканчивать можно и завтра. Пока привезут тело… Кстати, когда его привезут?
Я не знаю, что сказать.
— А я говорю, — незнакомый могильщик кладет вилку и берет стакан: пришла его очередь, — а я говорю, можно хоть на ладонь выкопать, ей-богу. Я в нынешнем году уже девятерых схоронил, и, верьте слову, ни один пока не встал…
Могильщики опять невольно ухмыляются, но потом вспоминают о моем присутствии и становятся серьезными:
— Ладно, пей, пора идти…
Я наливаю двоюродному брату Петре:
— Помяни…
— Да будет ему земля пухом, — вздыхает он. — Не думал я, что судьба приведет копать могилу Володьке.
Слезы опять подступают к моим глазам, и вдруг я снова слышу крик мамы. Она было затихла на какое-то время, а теперь кричит еще сильнее, чем раньше.
— О господи! — вездесущая Ирина бросается куда-то в глубь двора. — Говорила же, чтобы смотрели за ней…
Другие женщины, бросив хлопоты и сбившись у дома, как цыплята, завидевшие коршуна, объясняют мне:
— Твою маму отвели к соседке Зиновии отдохнуть немного, а тут дочери приехали, она почуяла и вырвалась… не доглядели!
— Сестры? — вскидываюсь я. — Где они?!
От колодца идут, рыдая в голос, мои сестры Вера и Мария, а за ними — младший брат Александр. Выходит, только сейчас добрались!
Маму никто не может удержать. Женщины отступаются, сестры бегут к ней, и она падает им на руки.
— Володька, Володенька! — причитают сестры.
— Нет, нет! Не может быть! — кричит мама, и я, чтобы не видеть всего этого, удираю в сад, но меня настигает голос Ирины.
Что бы ни происходило вокруг, она чувствует себя единственной трезвой хранительницей раз навсегда заведенного порядка:
— Куда, парень? Могильщиков надо проводить на кладбище.
— Опять я?! — У меня уже нет сил следовать ее наставлениям, но я соображаю, что если послушаюсь, то не буду слышать маминых криков.
— Могильщики и сами знают, где кладбище, — втолковывает мне Ирина, — но место для могилы должен указать кто-нибудь из родных… Они уже ушли — догоняй… Постой, захвати бутылку, нет, пару. Прежде чем начнут копать, нальешь им опять по стакану. Таков обычай.
Я иду за вином и снова встречаюсь с отцом глазами. До него, похоже, что-то дошло, он бросил так и не закуренную цигарку, встал с завалинки и во все глаза смотрит на маму в окружении рыдающих сестер. На его лице написано мучительное усилие.
— Володя умер! — кричу я ему в самое ухо и бегу на кладбище.
Вхожу в ворота, и сердце мое сразу сжимается. Я не был здесь с детства. Первое, что бросается мне в глаза, — это дерево, словно охраняющее могилы нашего рода. На кладбище много деревьев, но наша груша самая высокая, ее видно издалека. Что-то как будто просветляется во мне. Может быть, думаю я, это дерево не даст всем нам бесследно сгинуть, потонуть в черной бездне времени? Могильщики ждут, но я их не замечаю, подхожу к дереву, и мне хочется его обнять. Здесь похоронены мои прабабка и прадед, бабушка и дедушка, дядья и тетки, старые и молодые, юноши и девушки, малые дети, младенцы, которые не умели еще произнести слово «мама», и здесь мы похороним завтра брата Володю.
