— Владимир Михайлович… — говорю я, потому что обращаться по-другому язык не поворачивается: он старше меня лет на двадцать, а называть его просто братом как-то нескладно.

И я рассказываю, почему и зачем пришел.

— Вот так так! — Он аккуратно кладет бритву на край стола и поворачивается к жене: — Слыхала, Ирина? Мы с прибылью! — И тут же объясняет мне: — Так в последнее время выражаются у нас, когда прибавляется покойник из родни. Я давно слышу, кто-то вопит, но мне и в голову не могло прийти, что мы с прибылью… А Ион, Андрей — где они?

— Были, — говорю я, — были, узнали, где мама хочет его похоронить, и поехали за телом.

— Мда… А мама что?

— Что ж мама… Плачет, кричит… Сказала, пусть лежит здесь, возле нее.

— Да, рано или поздно все наши здесь соберутся, — заключает Владимир и, нахмурясь, задумывается. — Так где, говоришь, братья?

— Поехали за ним. Когда мама решила, что хоронить будем здесь, мы разделились. Они достанут в городе гроб, обелиск, купят все, что нужно для похорон… а я тут остался — помогать чем смогу. Вот только не знаю чем: я еще никогда никого не хоронил.

— А мы тут многих… бабку, деда, их дочку… мда.

— Говорят, первым делом нужно договориться с могильщиками.

— Знаешь что, — говорит Владимир, торопливо добриваясь, — вот я уже кончил, кладу бритву, жена потом все помоет… Так, Ирина? А мы пойдем к моему брату Иону, авось застанем… он ночью на крестинах был. Ну, а погреб… в другой раз, согласен?

— Я бы Иона никогда не нашел, — говорю я Владимиру по дороге. — Мне казалось, что село кончается где-то здесь.

— Э-ге-ге, когда оно здесь кончалось! Ты, наверно, имел в виду дом…

— Гузуна, что ли, так его звали?

— Давно мы прошли этот дом…

А конца селу все не видно. Новые дома, как новые лица, выглядывают из-за каждых ворот, из-за каждой ограды. Но, видно, фотография уже побывала здесь. То и дело слышится шепот:

— Это который — средний или младший?

Одни отвечают, что средний, других я не успеваю расслышать. Не узнают меня земляки. Да и я их тоже почти не узнаю. Давно уехал, забыл село. Потерял село, а приобрел… что? Я прогоняю эти мысли и стараюсь внимательнее прислушиваться к вопросам Владимира, рассказываю, как и что говорила мама насчет похорон.

— Мама просит, чтобы хоронили с калачами, с попом. Да, с попом и с музыкантами.

— Насчет попа — сложнее, — замечает Владимир.

— Она плачет и говорит, что все отдаст, лишь бы его погребли как следует. Только кому нужны ее деньги? Был бы Володька жив… — Я чувствую, как у меня в горле опять набухает комок. — Слышишь, Михайлович, нет больше нашего Володьки!

Мой двоюродный брат Владимир побывал на фронте, прошел сквозь огонь и воду, и я благодарен ему за его молчание. Он словно не замечает моих слез и, только когда мы подходим к большим резным воротам, поворачивается ко мне:

— Вот здесь живет Ион… А до конца села еще идти и идти… Хоть бы застать его! — и стучит в ворота.

Да, теперь я вижу, что и этот невысокий человек — тоже из нашей родни. Он очень похож на Владимира, только одет попроще, по-крестьянски и вид у него малость обшарпанный.

— У нас прибыль, — говорит Владимир, и Ион, который, открыв ворота, приветливо улыбнулся нам, удивленно смотрит на меня.

— Когда это случилось?

— Когда случилось, тогда и случилось, — вздыхает Владимир. — А от тебя вот что нужно: будешь одним из могильщиков. И подбери еще троих.

— Мама сказала, чтобы восемь было, — вмешиваюсь я.

— Ага, — кивает Владимир, — тогда восемь, слышишь, Ион? Николай здесь людей не знает, так что… сам собери родственников. Похороны завтра, стало быть, начать работу надо сегодня. А я позабочусь о музыкантах.

Ион уходит в дом, Владимир поворачивает к правлению — договориться с руководством насчет оркестра, а я иду обратно. Иду и думаю, что не надо было мне оставаться в селе — пусть бы Андрей остался. Я действительно почти никого не знаю здесь, а главное — не могу слышать, как кричит мама.

— Володенька! — Мама бьется в руках родственников и вдруг, завидев меня в воротах, бросается вперед: — Сыночек, где наш Володя? Как же вы потеряли его, сынок?!

5

По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут его тело.

— Знаете его?

— Знаем.

На вопрос отвечают дети, дети Амуша. Их четверо, мал мала меньше. Отец и мать с утра ушли в поле, а дети остались дома.

— Говорите.

— Мама велела нам плакать.

— Тогда плачьте.

Дети переглядываются, подталкивают друг дружку локтями, подходят ближе, молчат…

— Мама сказала, чтобы начала ты, Вероника, — шепчут братишки сестре.

— Я? Мама сказала, чтобы я вам сказала, что петь должны все и плакать — тоже все. Начинайте!

— А конфет нам дадут?

«Под мертвеца» детям раздают конфеты и другие сладости. Если осень, то и виноград. Братья оставили мне список покупок, которые я должен сделать в их отсутствие. Конфет — десять кило, печенья — десять кило. Яблоки у нас есть с прошлого года. Виноград еще не созрел.

— Дадут вам конфет.

— И печенья?

— И печенья.

— Тогда плачем, — решает мальчуган, который задавал эти вопросы, и начинает, не дожидаясь, пока другие подхватят, высоким голоском оплакивать моего безвременно скончавшегося брата Володю. Ему вторит Вероника, вступают и остальные.

Когда девочка с фотографией подходит к воротам Ардея, солнце уже почти в зените. Однако все семейство дома. Жена и две взрослые дочери, девушки на выданье, спят на крыше. Спят нахохлившись, словно куры на насесте. Люди смотрят, но никто не смеется. Раньше смеялись, а теперь привыкли: кто не знает Ардея, кто не слышал о его беспробудном пьянстве? Если все, что выпил Ардей до сегодняшнего дня, вылить в одном месте, получится озеро, да нет — море, даже океан спиртного. Несколько раз его забирали на лечение, штрафовали, сажали на пятнадцать суток — как с гуся вода. Когда он напьется — к дому не подойди, кидается на жену и дочерей, они, бедные, не зная, куда скрыться, в конце концов залезают на крышу. Конечно, утром Ардей обнаруживает их там, но к этому времени он уже не расположен скандалить и только хмуро приказывает им слезть, пытается достать длинной жердью, но это занятие скоро надоедает ему, и он, поникнув головой, уходит со двора, то ли прямо в буфет, то ли к кому-нибудь из дружков, у кого осталось прошлогоднее вино.

Но пока — он еще спит, прямо посреди двора, раскинув руки, спит как убитый под жарким солнцем.

— Знаете его?

Девочка с фотографией кричит и бросает в спящих женщин комки высохшей земли. Наконец она попадает в старшую дочку, но просыпается мать. Она ошалело озирается вокруг и внезапно, даже не заметив фотографии у ворот, начинает истошно голосить. Она о своей беде плачет.

— Доченьки мои бедные, как же вы жить будете?! Кто вас возьмет замуж с таким-то отцом?

Ардей остается недвижим. Бывает, он так по двое суток дрыхнет посреди двора.

— Скажете что-нибудь?..

«Говорите», — фотография моего брата останавливается у одних ворот. «Говорите», — останавливается у других. И так далее.

У ворот Опроя фотография задерживается надолго. Опрой — бывший друг моего дедушки. Дедушка умер много лет назад, а Опрой все живет. Он очень стар и встает с завалинки только по нужде, но разговаривать любит по-прежнему.

— …Таков человек. Живет, пока ему петух не прокукарекает. Мой петух охрип, а я его все равно держу. Чувствую, скоро придет и его час, и опять я останусь один-одинешенек. Так чей, говоришь, был сын?

Девочка отвечает, но Опрой не слушает: он все равно вряд ли вспомнит того, о ком речь.

— …Вот нынешние ученые докапываются, есть ли еще другая жизнь, кроме нашей, — невнятно бормочет он и вдруг вскрикивает: — Есть! Люди тысячи лет не верили этому, но я тебе сейчас расскажу, что открыли американские космонавты. Об этом даже по радио передавали…