И страшно, страшно. Страшно даже прислушиваться: он уже, наверно, лезет по водосточной трубе. Но не прислушиваться еще страшнее.

Мирабела ворочается с боку на бок, и ей кажется, что она явственно различает скрип и шорох за окном, тяжелое дыхание незнакомца… Да-да, это он! Сердце замирает, она зажмуривает глаза и ждет, что вот-вот зазвенит стекло и кто-то перевалится через подоконник… еще мгновение, и он безжалостно рванет одеяло… он дерзко обнимет ее, бесстыдно приникнет губами к ее губам… Она не выдерживает, отбрасывает одеяло в сторону.

Нет, в комнате пусто. Никого. Ничего.

И так тихо, что становится нечем дышать.

Она отдергивает штору, распахивает створки окна.

Снова ложится в постель, но, несмотря на хлынувшую в комнату прохладу, одеялом не укрывается.

С неба заглядывают к ней яркие звезды, подернутые освещенными луной перистыми облачками. По щекам текут слезы.

— Господи боже! — молится она беззвучно. — Со всеми, ну буквально со всеми что-нибудь случается, и только я… только со мной…

Мирабела спит.

БРАТ ИОН И БРАТ ВАСИЛЕ

Рассказ

Должен сразу предуведомить тех, кому это будет интересно, что речь пойдет не о родных, а о двоюродных братьях, но только называть их так всякий раз слишком длинно, а именовать на французский манер кузенами — как-то неуместно. Можно еще было бы, в духе модных квасных изысков, обзывать их двойками или даже двоичами, но остановлюсь все-таки на общепринятом и бесхитростном варианте: брат Ион и брат Василе.

Так вот, брат Ион, приехавший вчера из деревни, услышав от брата Василе, который живет в городе уже года полтора, что им предстоит на следующий день ходить по домам или, как говорилось встарь, по дворам, а в сущности — по дверям, чувствует, что его прошибает испарина, и первая мысль, которая приходит ему в голову, — это удрать, унести ноги подобру-поздорову, вернуться в колхоз, из которого он с немалым трудом вырвался, наобещав жене и детям, что через год устроит им в городе райскую жизнь, молочные реки с кисельными берегами.

Они пока что остались в селе, а он — вот он.

И впереди — странная карьера городского шабашника.

— А иначе как-нибудь нельзя? — спрашивает он робко.

— Что — иначе? — недоумевает брат Василе.

— Ну… непременно нужно ходить по дверям?

— Хм, — ухмыляется брат Василе. — Понимаю и отвечаю: нужно. Если, конечно, ты тоже хочешь, как я, работать не пыльно, а зарабатывать сильно.

Простодушная эта поговорка (Василе сам ее придумал) звучит не слишком складно, но довольно убедительно. Конечно, Ион хочет. Вчера Василе, едва открыв ему дверь, точно оценил ситуацию и там же, на пороге, сказал: правильно ты сделал, что смылся из колхоза. Раньше надо было. Я тебя давно звал. И хорошо, что ты взялся за ум. Тяпкой сегодня машут только те, кто ни на что другое не способен. А мы с тобой прямо с утра возьмемся за настоящее дело. Через год ты сам себя не узнаешь. Кто ты есть сегодня, на текущий момент? Обыкновенный мужик. А кем станешь? Ого-го! Здесь, в городе, нужно только не зевать — деньги будет некуда девать… (Как видим, у брата Василе явно просматриваются определенные творческие позывы.) Замечательно, сказал брат Ион, но где же я буду работать? Ха-ха, ответил Василе, молодым везде у нас дорога! Можешь пойти на завод рабочим, можешь пойти на строительство строителем, можешь пойти на улицу дворником или в милицию — милиционером. Если сильно постараться, то можно даже устроиться кандидатом наук в каком-нибудь институте. Но запинка в том, что и на стройке, и на заводе, и в жэке, и в институте, даже в научно-исследовательском, не говоря уже о милиции, надо трудиться, вкалывать, ишачить, а для этого, пожалуй, не стоило покидать село. Ты спросишь меня: что же делать? Понимаю и отвечаю: делай, как я. Ты спросишь, а что же делаю я? Понимаю и отвечаю: работаю не пыльно, а зарабатываю сильно. Усвоил?

И брат Ион, приехавший вчера из деревни, до рассвета не сомкнул глаз, обдумывая урок, преподанный ему городским братом Василе. Из рассказанного им вытекало следующее: народ в городе только с виду кажется высокоцивилизованным, а на самом деле все беспомощны как дети, и делать ни черта не умеют. Забить гвоздь — для горожанина проблема. Необходимость поправить соскочившую с петель дверь ставит его в тупик, а перспектива взяться за ножовку и порезать обыкновенную доску заставляет его горько плакать и кусать подушку. Естественно, объяснял брат Василе, что те, у кого руки приделаны по-человечески и для кого все эти мелочи не представляют затруднений, являются в каждой квартире желанными гостями, а потому и карманы у них всегда туго набиты. Лично он, брат Василе, мог бы оклеить двадцатипятирублевками стены, и если он до сих пор не купил машину, то только по скромности.

Все это глубоко впечатлило легковерного брата Иона, но все же, все же… Неужели они вот так просто пойдут и будут стучаться в каждую дверь?

— И нет никакого другого выхода?

— Не робей, — говорит брат Василе, выбираясь вместе с Ионом из битком набитого троллейбуса на конечной остановке в районе новостроек. — Вдвоем нам будет и веселей, и легче… Так… начнем прямо с этого дома.

— А почему с этого? Тебя здесь кто-нибудь знает?

— Пока нет, но узнают! Вообще-то я в этой части города еще не был. Но работы везде навалом. До сих пор мне хватало заказов в моем районе, а теперь, с твоим приездом, мы, как говорится, расширим сферу влияния… Ну-ка повернись ко мне.

— Чего ты так на меня смотришь?

— Любуюсь!.. Поправь галстук… хорошо… и приподними немного шляпу. Не забывай, что ты в городе, а не на свиноферме. Человек без галстука или со шляпой, надвинутой на глаза, отпугивает клиентуру. Таким предпочитают не открывать: народец-то разный. И еще одно: у тебя всегда должен быть жизнерадостный, веселый вид. Улыбнись, ну… Нет, это еще не кондиционная улыбка, но для первого раза сойдет!

Они входят в ближайший подъезд, поднимаются на последний этаж, и брат Василе бодро говорит:

— В добрый час! Нача́ли-постучали!

Здорово он все-таки держится, этот Василе. А у Иона, честно говоря, дрожит палец, повисший в воздухе перед дверью.

— Ты что, в самом деле стучать думаешь?

— Но ты же сказал…

— Я сказал так, для рифмы… Лучше постучи головой в стену. А в городе у каждого есть звонок. Нажимай!

— Вот на эту кнопку?

— Да! С богом!.. Э, брат, ты, я вижу, копуша…

И брат Василе с легким раздражением сам нажимает на звонок.

У Иона прерывается дыхание. Что-то будет?

Открывать им не торопятся.

Это даже радует деревенского брата.

— Давай уйдем, пока не поздно, — просит он. — Видишь, никто не открывает!

— Откроют! — злится Василе и звонит снова, долго не отнимая палец от кнопки. — Сегодня воскресенье, все дома, только больших бояр из себя корчат — спят допоздна. Ничего, мы их разбудим!

И действительно, за дверью слышатся чьи-то шаги. Дверь приоткрывается, но не совсем: ее держит цепочка. В щелку выглядывает конопатенькая девчушка.

Брат Василе тут же присаживается на корточки.

— Ах ты, миленькая, — медовым голосом начинает он, — а скажи дяде: папочка или мамочка дома?

— Мамы нет, а папа спит.

— Хм, — брат Василе подмигивает брату Иону, — что я тебе говорил! Дрыхнут весь выходной!.. А скажи, деточка, ты не могла бы разбудить папу? У нас к нему важное дело.

— Нельзя. Мама сказала, чтобы я его не трогала: он ночью пришел весь пьяный.

— Пьяный? — брат Василе озадаченно чешет в затылке, забыв свои городские манеры. — Имей в виду, Ион, с пьяными лучше не связываться. Среди них всякие бывают: иной с ходу в драку лезет, а другому не терпится за компанию напоить тебя до свинячьего визгу. Но в нашем деле пить нельзя… Будь здорова, детка, а мы пошли дальше. Чао!