Отец Тирзы еще раз показал, какую ветку спилить.

— Не бойся! — крикнул он. — Просто думай головой.

Безопасная пила, так ему сказали в магазине, где он ее покупал. Намного безопаснее электрической со шнуром и проще в использовании.

Молодой человек Тирзы стоял на лестнице и пилил ветку. Через пару минут она оказалась на земле. Она была совсем тонкой.

Атта спустился. Он сильно побледнел.

— Ты что, испугался? — с надеждой спросил Хофмейстер. — Жутковато было?

— Немного, — кивнул молодой человек, который сейчас был больше всего похож на маленького мальчика. Очень милого мальчика, что ни говори. Если не знать о нем больше.

— Я просто не очень хорошо себя чувствую. Наверное, устал с дороги.

— Это дело опыта. — Хофмейстер забрал у него свою пилу и с довольным видом посмотрел на дерево. Его жизнь подошла к эпилогу, но он умел обращаться с фруктовыми деревьями. Он знал, как содержать в порядке сад. Этого у него было не отнять.

— Мои родители, — рассказал Хофмейстер, — очень любили сад и деревья. Они любили эти деревья больше, чем друг друга.

— И у них была скобяная лавка?

— Да, примерно так все и было, — коротко сказал он. — Лавка принадлежала моему отцу. А моя мать пела в хоре.

Хофмейстер пожалел, что сразу не оборвал эту беседу. Какое дело было этому парню до его родителей? Он нагнулся и стал выпалывать сорняки под яблоней. Последнее, чего бы ему хотелось, — подпустить этого человека ближе. Никакой близости. Только не это.

— Они не хотели передать вам свой магазин?

— Они хотели, чтобы я учился, — сказал Хофмейстер, сжав в кулаке травинки. — Для них это было важно, чтобы их единственный сын получил образование. Ради этого они работали. И я получил образование.

— Да, я знаю, — сказал Атта. — Вы изучали немецкий и криминологию, верно?

— Криминологию я так и не закончил. В связи с обстоятельствами. Мне предложили должность редактора в одном весьма уважаемом издательстве. Я не смог отказаться от такого предложения. У меня были большие перспективы стать издателем.

Он прошел к мусорному баку и выбросил туда сорняки.

Когда он вернулся, Атта все еще стоял под деревом.

— Разве сейчас подходящее время, чтобы пилить ветки? — спросил молодой человек.

— Нет, — ответил Хофмейстер. — Но я сейчас здесь, поэтому я их пилю. Нужно использовать возможность. Я обрезаю их, когда у меня получается. А где Тирза?

— Она заснула. Она тоже устала.

Атта отправился назад в дом, но на пороге вдруг обернулся:

— Господин Хофмейстер, можно помочь вам вечером на кухне? Вы же будете готовить ужин?

Хофмейстер покачал головой:

— Я все сделаю сам. Там уже почти все готово. Единственное, что тебе остается, — все съесть. Ты же мой гость, не забывай об этом.

Он посмотрел, как молодой человек зашел в дом. Сквозь занавески ему было видно, как Атта устроился в гостиной у камина. Легкая эйфория, которую Хофмейстер чувствовал только что, вдруг снова исчезла. Он не победил, он проиграл. А в этом мире считаются только победы. Все остальное — это просто оправдание, искусно замаскированное оправдание, но не более того. Ах, да что говорить, почти все, что так высоко возносится в этом мире, — искусство, политика — всего лишь алиби для проигравших.

Хофмейстер передвинул обеденный стол ближе к камину и приготовил три стейка — себе и Тирзе с кровью, а для Атты хорошо прожаренный — и подал их с хлебом, салатом и свежими фруктами.

В камине трещал огонь, Хофмейстер открыл вторую бутылку красного бордо за день.

— А что твои родители думают по этому поводу? — спросил он у Атты. — Что ты уезжаешь в Африку с моей дочерью.

— Вы про то, что я еду в Африку, или про то, что я еду туда с вашей дочерью?

— И то, и другое. — Хофмейстер отрезал кусок хлеба и осторожно обмакнул его в мясной сок, который остался у него на тарелке. Это, конечно, не слишком соответствовало правилам этикета, но тут, в загородном доме, были свои правила.

— Я не слишком много общаюсь с моими родителями. Мы редко видимся.

Хофмейстер жевал хлеб. Вкус ему нравился.

— Шукри порвал со своими родителями, — сказала Тирза и положила руку на плечо своему другу.

Порвал. Это слово напомнило ему то, что случилось с Иби, но она не рвала со своими родителями, а просто сбежала. Это проще, чем рвать.

— А по какой причине, если позволите спросить?

— У них были другие мысли, — ответил парень. — Другие идеи. Не такие, как у меня.

— Другие идеи? — Хофмейстер доел свой хлеб, отрезал еще кусок, предложил Атте, но тот вежливо отказался. — Другие идеи? — повторил Хофмейстер.

— Другие идеи. Как это обычно бывает у родителей и детей. Другие мысли. О жизни. У вас ведь тоже наверняка другие мысли обо всем этом, не такие, как у Тирзы. О жизни. О том, что такое хорошо. О том, как нужно жить. О том, что нужно делать, чтобы быть хорошим человеком.

Хофмейстер посмотрел на свою дочь. Чего она могла понарассказывать этому Атте? О нем, о его супруге. О жильцах, которых он использовал, как его супруга — своих любовников.

— У меня нет никаких идей, — сказал он. — Я что, похож на человека с идеями?

Атта пальцами подхватил со своей тарелки последний листик салата.

— Ну, как идеи… Я про то, что у вас наверняка есть представление о том, как должна жить ваша дочь. Как будет выглядеть ее жизнь. Потом.

— Представление? Потом? Когда я умру? Я что, похож на человека, который знает, как надо жить?

Атта нервно засмеялся.

Хофмейстер почувствовал, что загоняет мальчишку в угол. Ему нравилось загонять людей в угол. Потому что он их боялся. Потому что он не знал, что с ними делать. Своих детей он раньше тоже загонял в угол. Вербально, разумеется, исключительно вербально. Чтобы расширить их словарный запас, чтобы научить их искусству использовать аргументы. Для него язык был прежде всего средством борьбы, он помогал окружить человека, загнать его в угол, отобрать все возможности к бегству. Язык — серьезная попытка унижения. Может, именно из-за этого он предпочел молчание. Из уважения. Как способ сдаться. Молчание стало его белым флагом.

— Значит, ты думаешь, будто у меня есть представление о будущей жизни моей дочери? — Хофмейстер изобразил улыбку. — И что я якобы должен знать, что нужно делать, чтобы стать хорошим человеком?

— Я хотел сказать… Я только хотел сказать, что все родители чего-то ждут от своих детей. Иногда слишком многого. И иногда у них совсем не те ожидания.

За все это время Тирза не сказала ни слова. Она все еще доедала стейк.

— Не те ожидания? А как понять, какие ожидания не те?

Атта пожал плечами:

— Ну, так.

И Хофмейстер продолжил сам:

— У меня были определенные ожидания. Но я отказался от них. Отозвал их назад. Знаешь, как отзывают назад солдат. Потому что я вовремя понял, что мои ожидания оказались опасными для Тирзы. Отцы тоже учатся, знаешь ли. Так что у меня нет никаких ожиданий ни от Тирзы, ни для нее. Я ничего не жду.

— Можно мне все-таки кусочек хлеба? — Голос Атты стал еще более робким.

Хофмейстер отрезал ему кусок.

— У тебя хороший аппетит, — похвалил он, а Атта начал жевать хлеб, даже не обмакнув его в подливку.

— И что теперь? — спросил он.

— Что теперь? Теперь я разделяю с Тирзой ее ожидания. Насколько они у нее есть. Конечно, иногда у меня бывает собственное мнение. Но чаще всего его нет. Да и с чего бы мне его иметь? Я доверяю ее мнению. Как стать хорошим человеком, я понятия не имею. Я даже сомневаюсь, стоит ли к этому стремиться. Разве не важнее оставаться живым человеком, чем стать хорошим? А ты? Чего ты, например, ждешь от Тирзы? Помимо сексуальных отношений.

— Папа! — возмутилась Тирза. — Может, закроем на сегодня эту тему и просто поиграем в «Монополию»?

Ее отец налил себе еще бокал вина.

— Это довольно важная тема, — объяснил он. — Особенно когда вы собрались в самый центр эпидемии СПИДа.