Кюхельбекер уже направил пистолет на великого князя Михаила, но матросы схватили его за руку.

Как легко себе представить, на Сенатской площади царил полный беспорядок.

Все эти события тотчас же становились известны новому императору. Он оказался в каком-то смысле лицом к лицу с восставшими.

И тогда Николай впервые обозначил ту линию своего поведения, от которой он потом не отступал ни разу за время тридцатилетнего царствования.

Вместо того чтобы вступить в переговоры с восставшими, как они надеялись, император поручил генерал-майору Нейдгардту передать в гвардейский Семеновский полк приказ немедленно атаковать мятежников, а в Конногвардейский полк — быть готовым выступить по первому требованию. Затем, отдав эти распоряжения, он спутался в главную кордегардию Зимнего дворца, где нес караул гвардейский Финляндский полк, и приказал зарядить ружья и занять главные подъездные пути ко дворцу.

В эту минуту на Адмиралтейской площади раздался страшный шум — это третья и четвертая роты Московского полка во главе с князем Щепиным-Ростовским и Бестужевыми явились сюда с развевающимся знаменем и барабанным боем, крича:

— Да здравствует Константин! Долой Николая!

Они вышли на Адмиралтейскую площадь, но, вместо того чтобы двинуться прямо на Зимний дворец, который еще не приготовился к обороне, выстроились спиной к Сенату.

К ним присоединились лейб-гренадеры и человек пятьдесят в штатском, замешавшихся в их ряды и вооруженных пистолетами и кинжалами.

В эту минуту император появился под одним из сводов дворца и бросил взгляд на всю эту суматоху. Он был бледнее обычного, но казался совершенно спокойным. В течение его долгого тридцатилетнего царствования императора нередко видели в ярости, гневе, бешенстве, но никто и никогда не видел, чтобы он проявлял слабость.

В это время со стороны Мраморного дворца послышался шум скачущего галопом эскадрона кирасир: это были конногвардейцы во главе с графом Алексеем Орловым^[19]. Ворота перед ним распахнулись, он спрыгнул с коня, и полк выстроился перед дворцом.

В это же время послышались барабаны Преображенского полка, подходившего батальон за батальоном; пре-ображенцы вступили во двор и увидели там императора, императрицу и малолетнего великого князя.

Вслед за тем появились кавалергарды, которые выстроились углом, оставив свободным пространство, где вскоре разместилась артиллерия.

Восставшие видели все эти угрожающие маневры, но не предпринимали никаких враждебных действий, а лишь кричали: "Долой Николая! Да здравствует Константин!"

Они ожидали подкрепления.

Послышались возгласы "Да здравствует конституция!", но, когда солдаты поинтересовались, что такое конституция, им ответили, что это жена Константина, и клич не нашел поддержки.

Тем временем великий князь Михаил, об аресте которого заявляли заговорщики, обходил казармы, опровергая своим присутствием эти слухи. В казармы Московского полка он добрался, когда две роты оттуда уже ушли, но ему удалось воспрепятствовать остальным последовать за ними.

Явился он вовремя.

В те минуты, когда остатки полка собирались выступить вслед за двумя восставшими ротами, прибыл капитан пятой роты граф Ливен и с первого взгляда понял, что здесь происходит.

Он тотчас приказал запереть ворота, а потом, встав перед строем солдат, обнажил шпагу и поклялся, что пронзит ею первого, кто сдвинется с места.

Один юный поручик подошел с пистолетом в руке и приставил ствол к груди Ливена; граф головкой эфеса своей шпаги выбил пистолет из рук молодого офицера, но тот поднял свое оружие и вновь направил его на графа. И тогда, скрестив руки, Ливен двинулся на своего подчиненного, бросая вызов опасности. Отступая перед графом на глазах у всего полка, который пребывал в неподвижности и молча наблюдал странную дуэль, поручик нажал курок и выстрелил.

Но каким-то чудом воспламенилась лишь затравка. В этот миг в ворота постучали.

— Кто там? — раздалось несколько голосов.

— Я, великий князь Михаил, — ответил брат императора.

При этих словах всех присутствующих охватило глубокое оцепенение. Разве восставшим солдатам не говорили, что великий князь находится под арестом?

Великий князь въехал верхом во двор казармы, сопровождаемый несколькими ординарцами.

— Что означает это бездействие в минуту опасности?! — воскликнул великий князь. — Я нахожусь среди изменников или верных слуг?

— Ваше высочество, вы находитесь в самом преданном из своих полков, — ответил граф Ливен, — и сейчас убедитесь в этом.

И, подняв шпагу вверх, он крикнул:

— Да здравствует император Николай!

— Да здравствует император Николай! — в один голос повторили солдаты.

Молодой поручик хотел было заговорить, но граф Ливен схватил его за руку.

— Разве вы не видите, — сказал он, — что ваше дело проиграно? Молчите. Я ничего не скажу.

— Ливен, — произнес великий князь, — я поручаю вам командовать полком.

И он продолжал свой объезд, встречая повсюду если и не воодушевление, то, по крайней мере, повиновение.

Так что новости, которые получал император, были благоприятными; со всех сторон подходили подкрепления и тут же занимали позиции; саперы расположились в боевом порядке у Эрмитажа, а с Невского проспекта подошли роты Московского полка, которые привел с собой граф Ливен.

Появление этих войск вызвало крики радости у восставших: они решили, что это пришла ожидаемая ими помощь; но, вместо того чтобы присоединиться к ним, новоприбывшие выстроились перед зданием Судебной палаты лицом к дворцу и вместе с кирасирами, артиллерией и кавалергардами замкнули восставших в железное кольцо.

В эту минуту, перекрывая шум суматохи, послышалось церковное пение, и на площади появился митрополит, которого сопровождал весь его клир и впереди которого несли иконы; выйдя из Казанского собора, он пришел сюда, чтобы именем Божьим приказать мятежникам вернуться к исполнению долга.

Но православная церковь погрязла в лихоимстве и невежестве, что было одним из тех обстоятельств, какие привели к восстанию.

Поэтому предводители заговорщиков, выйдя из рядов, закричали священникам:

— Идите прочь! Не вмешивайтесь в земные дела!

Николай, опасаясь святотатства, тоже приказал им удалиться.

Митрополит повиновался.

И тогда император решил сам предпринять последнюю попытку образумить бунтовщиков.

Окружающие, стоило им догадаться о его намерении, хотели остановить его, но он ответил им тоном, перед которым никто никогда не мог устоять:

— Господа, сегодня разыгрывается моя игра, и будет справедливо, если я поставлю на кон собственную жизнь. Отворите ворота!

Ему повиновались. Император приблизился к распахнутым воротам.

В этот самый миг примчался во весь опор великий князь Михаил и, спрыгнув с коня, сказал на ухо императору:

— Часть Преображеского полка, который окружает ваше величество, действует заодно с бунтовщиками, а князь Трубецкой, чье отсутствие вы должны были заметить, является главой заговора.

Царь опустил голову и ненадолго задумался.

Но через мгновение он еще более утвердился в своем решении.

— Пусть мне приведут наследника, — сказал он.

Мальчика привели; ему было тогда семь лет.

Император поднял ребенка на руки.

— Солдаты! — воскликнул он. — Если меня убьют — вот ваш император. Разомкните ряды: я вверяю его вашей преданности.

И он передал ребенка в объятия гренадеров-преобра-женцев.

Не забудем, что это был полк, который охранял Михайловский замок, когда душили Павла.

Раздался восторженный крик, шедший из глубины сердец: виновные первыми протянули руки, чтобы принять малолетнего великого князя; его внесли в глубь рядов и поместили под ту же охрану, что и знамя.

Тогда император вскочил в седло и двинулся к дворцовым воротам.

Однако там к нему бросились генералы, умоляя не ехать дальше, ибо восставшие заявляют во всеуслышание, что они хотят его смерти, и все оружие у них заряжено. Но император ответил, что все свершится так, как будет угодно Богу, и запретил кому бы то ни было следовать за ним.