Когда же настало лето, врачи единодушно заявили, что для полного восстановления здоровья императора требуется какое-нибудь дальнее путешествие, и избрали Крым как место, которое более всего благоприятствовало бы его выздоровлению. Пребывая в меланхолии, Александр не принял никаких решений относительно своих поездок в этом году, и ему было безразлично, в какую точку его обширной империи ехать. Императрица попросила позволения сопровождать мужа и получила согласие. Перед отъездом Александру пришлось трудиться с удвоенным напряжением. Каждый министр торопился получить окончательное решение по своим делам, как если бы видел императора в последний раз; поэтому на протяжении нескольких последних недель своего пребывания в Санкт-Петербурге царю приходилось очень рано вставать и поздно ложиться спать. Наконец, в середине июня, после молебна о ниспослании императору благополучия во время его поездки, на котором присутствовала вся императорская семья, Александр покинул свое любимое Царское Село, куда ему уже никогда не суждено было возвратиться и где его комната находится ныне в том же виде, в каком он ее оставил, и, сопровождаемый императрицей, с кучером Иваном на облучке, со свитой из нескольких адъютантов, находившихся под командованием генерала Дибича, отбыл в Крым.

В конце августа 1825 года император прибыл в Таганрог, стоящий в глубине Азовского залива — там, где, согласно легенде, перед Аттилой, заблудившимся в болотах Меотиды, появилась лань, указавшая ему путь к Риму и Парижу.

Александр I уже во второй раз приезжал в этот город, местоположение которого ему понравилось и в котором, по его словам, он хотел бы поселиться, уйдя от дел.

Император разместился в доме градоначальника, расположенном напротив Азовской крепости, которая, как вы помните, доставила столько неприятностей Петру Великому; однако Александр почти никогда не оставался в доме.

Он покидал его утром и возвращался только к обеду, а все остальное время ходил пешком по грязным и пыльным дорогам, пренебрегая всякого рода мерами предосторожности, какие принимали местные жители, чтобы избежать чрезвычайно опасной осенней лихорадки, тем более, что ее случаи в тот год были весьма многочисленны.

По ночам император спал на походной кровати, кладя под голову кожаную подушку. Мы уже отмечали, что люди славянской расы не придают значения постели. Именно здесь он узнал о только что раскрытом заговоре в Белой Церкви и о том, что заговорщики намеревались лишить его не только престола, но и жизни. Эту новость приехал сообщить ему граф Воронцов, губернатор Одессы, тот самый, что возглавлял оккупацию Франции до 1818 года.

Подумать только, он, Александр, любимый всеми, надежда и светоч спасения в первые дни своего царствования, дошел до того, что заговорщики, действующие во имя общественного блага, были убеждены теперь, что для этого общественного блага необходима его смерть! Опустив голову на руки, он прошептал:

— Отец мой, отец!..

Ночью он написал письма наместнику Польши Константину и великому князю Николаю.

Затем, пообещав императрице вернуться за ней в Таганрог, он отправился в Крым, где, по опасению многих, у заговорщиков были сторонники.

Император был так раздражен и это так не вязалось с его характером, что Виллие хотел заставить его провести в Таганроге еще несколько дней.

Александр же, напротив, потребовал, чтобы отъезд состоялся немедленно.

В дороге душевное недомогание царя только усилилось. Хотя лошади скакали во весь опор, император жаловался на их медлительность.

Затем он обрушился на плохое состояние дороги, вышел из себя, приказал привести их в порядок, в ярости отбросил в сторону свою шинель и подставил покрытый испариной лоб ледяному и губительному осеннему ветру; и чем больше Виллие умолял его поберечься, доказывая пагубность подобной неосторожности, тем больше император своими новыми опрометчивостями словно бросал вызов опасности.

Результата не пришлось долго ждать: сначала Александра одолел непрекращающийся кашель, а на следующий день, по прибытии в Орехов, у него появилась перемежающаяся лихорадка.

Именно она свирепствовала в ту осень на всем пространстве от Таганрога до Севастополя.

Александр потребовал немедленно повернуть назад, в Таганрог, и, словно опасаясь, что и на этот раз смерть отступится от него, часть обратного пути проделал верхом; в конце концов, не в силах держаться в седле, он перешел в карету.

Пятого ноября царь прибыл в Таганрог и, войдя в дом градоначальника, потерял сознание.

Императрица, страдавшая сердечным заболеванием и сама чуть живая — она пережила супруга всего на полгода, — нашла в себе силы ухаживать за ним.

Какие бы старания ни предпринимались, чтобы остановить губительную лихорадку, она постоянно возобновлялась и каждый раз становилась все сильнее.

Восьмого ноября император был настолько плох, что Виллие потребовал, чтобы ему был придан в помощь Штофреген, врач императрицы.

Двенадцатого появились симптомы воспаления мозга.

Тринадцатого оба доктора объявили императору, что ему необходимо сделать кровопускание.

Александр решительно от этого отказался, постоянно требуя дать ему ледяную воду и отвергая всякое иное питье.

В тот же день, в четыре часа пополудни, император попросил, чтобы ему дали бумагу и чернила, написал письмо, запечатал его и, поскольку свеча оставалась зажженной, сказал слуге:

— Друг мой, потуши свечу, а то ее могут принять за погребальную и подумать, что я уже умер.

На следующий день, около полудня, царь, вновь отказавшись от кровопускания, согласился принять дозу каломели; это было 14-го.

В четыре часа дня болезнь начала развиваться столь угрожающе, что стало необходимо позвать священника.

— Государь, — обратился к императору Джеймс Вил-лие, — если вы отвергаете помощь медицины, то вам необходимо принять помощь религии.

— В этом отношении пусть делают что угодно, — ответил тот.

Пятнадцатого числа, в пять часов утра, в комнату именитого больного вошел духовник.

— Батюшка, — сказал Александр, протягивая к нему руку, — обращайтесь со мной просто как с человеком, а не как с императором.

Священник приблизился к постели, выслушал императорскую исповедь и причастил умирающего.

Виллие вошел в комнату в ту минуту, когда духовник еще находился там и произносил отпущение грехов.

— Государь, — сказал врач, — я очень опасаюсь, что ваше величество, исповедуясь, не упомянули об одном важном обстоятельстве.

— Каком же? — спросил император.

— Ваше величество проявили такое упрямство, отказываясь от всех лечебных средств, что Бог может посчитать вашу смерть самоубийством.

Император вздрогнул.

— Тогда делайте со мной все, что хотите, — сказал он, — отныне я в вашем распоряжении.

Виллие в ту же минуту поставил ему на голову двадцать пиявок, но было уже слишком поздно: больного терзала настолько сильная горячка, что, несмотря на потерю крови, никакого улучшения в его состоянии не наступило.

Тогда император знаком подозвал всех подойти к нему поближе, точно желая что-то тихо сказать. Императрица склонилась к его изголовью, но он покачал головой, говоря:

— О! Богу угодно, чтобы в минуту смерти цари страдали сильнее, чем другие люди.

Потом он откинулся на подушку и пробормотал:

— Они свершили там бесчестное дело…

Не явилась ли ему в это мгновение тень Павла?

В ночь с 15-го на 16-е император окончательно лишился чувств. В два часа пятьдесят минут ночи он скончался.

Императрица, склонившаяся над ним, вскрикнула. Она ощутила его последний вздох и догадалась, что с этим вздохом отлетела его душа, чтобы дать отчет Всевышнему.

Почти сразу же она опустилась на колени и стала молиться, а затем, через несколько минут, встала, более спокойная, закрыла императору глаза, оставшиеся открытыми, подвязала ему голову платком, чтобы не отваливалась нижняя челюсть, и поцеловала его уже похолодевшие руки; потом, вновь опустившись на колени, она предавалась молитвам до тех пор, пока врачи не настояли на том, чтобы она удалилась в другую комнату.