Если Бог позволил, то почему людям не простить?

И наконец, художники скажут вам, что красное пятнышко прекрасно смотрится в пейзаже.

Так вот, в пейзаже Григория Орлова было красное пятнышко, только и всего.

А стало быть, Орлова принимали, лелеяли, ласкали, чествовали. Он был красив, статен, молод, силен. Он сгибал, как Портос, железные брусья; скручивал, как Август Саксонский, серебряные подносы; разбрасывал пригоршнями золото, как Бекингем. У флорентийских дам он пользовался огромным успехом.

Но Григорий ухаживал не за флорентийскими дамами, а за своей прекрасной соотечественницей — княжной Таракановой; все его взоры, знаки внимания, предупредительность и заботы были направлены только на нее.

Вскоре разнесся слух, что фаворит императрицы Екатерины склонен изменить своей царственной любви ради любви почти столь же царственной.

В это должна была поверить княжна Тараканова. Орлов попросил у нее свидания, на которое она согласилась, но, вместо того чтобы говорить о любви, он стал говорить о политике.

Он открыл бедной княжне то, чего она не знала сама; он рассказал ей тайну ее происхождения, которое, хотя оно и было незаконным, в глазах настоящих русских могло значить гораздо больше, чем брак Екатерины с Петром III, к тому же столь насильственно прекращенный.

В конечном счете, кто такая Екатерина? Принцесса Ангальт-Цербстская, немка, у которой в жилах нет ни капли крови Романовых.

Был еще, правда, юный Павел I, но все знали, что следует о нем думать, а что еще хуже, никто не знал, что следует думать о его происхождении.

Вполне вероятным считалось отцовство Салтыкова, но тогда и Павел I, подобно княжне, был незаконнорожденным.

Да и в конце концов, даже Елизавета, разве она не была незаконнорожденной?

Значит, чтобы поднять княжну на высоту трона, требовалось лишь найти достаточно сильную руку.

Ну а в этом отношении сила руки Григория Орлова была известна. В этой руке очаровательная княжна Тараканова весила не более чем перышко. Глаза же Орлова были так нежны, когда он рассуждал о политике, что, несомненно, все эти разговоры были как в его пользу, так и в пользу княжны Таракановой.

Впрочем, Орлов и не скрывал своих притязаний. Он горько жаловался на императрицу Екатерину. Он служил ей достаточно хорошо, чтобы иметь право требовать награды, открытой всем взорам.

По крайней мере, она могла бы сделать для него то, что императрица Елизавета сделала для Разумовского. В конце концов, гвардейский капитан стоит церковного певчего.

Бедная княжна не была честолюбива, но она отличалась кокетством. Случилось так, что в багаже Орлова оказалась императорская корона. Каким образом эта корона, которой полагалось находиться в московской сокровищнице, очутилась в багаже Григория Орлова?

Ответить на этот вопрос было трудно. Но, коль скоро корона там оказалась, было не столь уж важно, как она туда попала.

Будто играя, он примерил корону на голову княжны Таракановой, и корона пришлась ей впору, как будто была сделана для нее. Княжна представила себе, как она будет выглядеть в полном облачении императрицы.

Да, она взяла на себя обязательства по отношению к князю Радзивиллу. Но на что можно было надеяться с этой стороны? Ведь, во-первых, нужно, чтобы его избрали королем Польши; во-вторых, он должен победить русских, а в-третьих, его победе следует быть достаточно полной, чтобы перед ним открылись ворота Москвы.

Необходимо было, таким образом, тройное чудо, но времена, когда Господь творил чудеса для Польши, прошли.

И потому княжна, вначале с улыбкой сомнения внимавшая Орлову, стала прислушиваться к нему, храня молчание и преисполняясь мечтательной надеждой.

Затем, продолжая искушать ее, он оставил ей императорскую корону — сверкающую явь при свете дня и обольстительную грезу ночью.

И все это происходило среди балов, празднеств, сияния солнца, волшебства роскоши, чудес природы и шедевров искусства. Орлов стал героем всего этого великолепия.

Все прекрасные черные итальянские глаза были устремлены на него: одни — с любопытством, другие — с любовью, третьи — с вожделением.

Но ему были дороги лишь взоры прекрасной княжны.

Вскоре стало известно, что Орлов, признательный за оказанный ему прием, намеревается устроить блестящее празднество — в ответ на все те, что были устроены в его честь.

Вслух говорили, что праздник состоится в честь дам Ливорно и Флоренции, а шепотом — что царицей его будет прекрасная русская княжна.

И в самом деле, на флагманском фрегате велись серьезные приготовления.

Наконец, о празднестве было объявлено официально. Орлов приглашал с такой обходительностью, что ни у кого и в мыслях не было отказаться.

Все с нетерпением ждали назначенного дня.

В тот вечер фрегат, из-за своей большой осадки стоявший на якоре за пределами рейда, сиял огнями, напоминая волшебную галеру Клеопатры.

Все лодочники Ливорно, облаченные в праздничные наряды, поджидали в порту приглашенных, украсив свои ялики цветами.

В девять часов пушечный выстрел с фрегата возвестил, что на борту судна ожидают гостей.

Гости не заставили себя ждать.

Целая флотилия вуалей, кружев и бриллиантов отправилась по этому сигналу и покрыла собой море.

Во главе нее шла под пурпурными парусами шлюпка с фрегата, в которой на персидском ковре возлежала красавица-княжна.

Орлов ожидал ее у трапа своего фрегата.

Праздник был великолепен и длился до самого рассвета.

Княжна пользовалась всеобщим вниманием.

Когда же подул тот свежий утренний ветерок, который в стихах Данте заставляет зябнуть цветы, дамы, эти живые цветы, тоже стали зябнуть, вспомнили о своих атласных шубках и, одна за другой, покинули фрегат.

Княжна Тараканова оставалась последней. О чем говорил ей красавец-цареубийца? О любви или о честолюбивых помыслах?

Так или иначе, бедняжка, вместо того чтобы уехать вместе со всеми, задержалась и, оставшись на борту последней, внезапно почувствовала, что волны и ветер придали фрегату какое-то необычное движение.

Фрегат поднял якорь и поплыл на всех парусах.

Бедная газель попала в ловушку: несчастная княжна стала пленницей.

То, что нам осталось рассказать, ужасно.

Без какого бы то ни было перехода учтивый кавалер, предупредительный влюбленный превратился вдруг в мрачного и жестокого исполнителя приказов Екатерины.

Княжна, прямо в том наряде, какой был на ней, в бальном платье, в цветах и бриллиантах, была заперта в одной из кают фрегата.

Вначале княжна служила похоти Орлова, а затем, когда пленница ему наскучила, ее, словно бедняжка была недостаточно осквернена его аристократической любовью, отдали грубым ласкам матросов, которым было позволено делать с ней все что угодно.

Ну а чтобы праздник был полным, им в течение всего плавания выдавали двойную порцию вина и крепких напитков.

Плавание длилось долго, а команда была многочисленной, и странный новоявленный Парис надеялся, что Елена умрет еще до прибытия в Санкт-Петербург.

Против всякого ожидания, она перенесла не только удары, но и ласки.

Фрегат бросил якорь в Кронштадте, и Орлов отправился в Санкт-Петербург, чтобы получить распоряжения императрицы.

Вечером того же дня закрытая наподобие гондолы лодка, служившая императрице для ее ночных прогулок по Неве, отчалила от борта флагманского фрегата, поднялась вверх по Неве и остановилась напротив Петропавловской крепости.

Женщина, закутанная в длинное покрывало, которое не позволяло разглядеть ни ее лица, ни фигуры и полностью скрывало ее от посторонних глаз, вышла из лодки и, сопровождаемая офицером и четырьмя солдатами, направилась к крепости.

Офицер передал приказ коменданту.

Тот, не говоря ни слова, жестом подозвал тюремщика, указал ему пальцем номер, написанный на стене, и пошел вперед.

— Следуйте за комендантом, — сказал тюремщик.

Женщина повиновалась.

Они пересекли двор; тюремщик отворил потайную дверь и, когда все спустились на двенадцать ступеней вниз, открыл дверь камеры № 5, после чего женщину втолкнули в нечто похожее на могильный склеп, и дверь за ней закрылась.