Санкт-Петербург. В 1718 году он вернулся на русскую службу, и Петр 1 поручил ему сопровождать в Митаву свою племянницу — ту самую, что вышла замуж за герцога Курляндского и позднее стала императрицей. Бестужева назначили посланником в Копенгаген, но Бирон призвал его к себе, чтобы заменить им Волынского. Бестужев существенно помог герцогу Курляндскому стать регентом, но после падения Бирона сделал крутой поворот и стал главным свидетелем обвинения против свергнутого фаворита.

Бирон, оказавшийся в этих страшных обстоятельствах на голову выше тех, кто решал его судьбу, держался по отношению к Бестужеву с большим достоинством и благородством. На очной ставке с ним герцог заявил, что готов сознаться во всем, в чем его обвиняет бывший друг, если Бестужев осмелится повторить ему в лицо те показания, какие он сделал за его спиной.

Бирон произнес эти слова таким торжественным тоном и устремил на Бестужева такой уверенный взгляд, что тот, сгорбившись под этим взглядом, упал на колени перед герцогом и сказал, что должен молить у Бога прощения, ибо в сделанных им признаниях все было ложью.

И вот этого человека Лесток, совершив ошибку, призвал к власти.

Едва достигнув ее, Бестужев приложил все старания, чтобы погубить своего покровителя.

Первым ударом для Лестока стал отъезд из Санкт-Петербурга г-на де Ла Шетарди. Тот вернулся во Францию с миллионом, подаренным ему Елизаветой.

Спустя полтора года после того, как Лесток сделал Елизавету императрицей, его обвинили в измене, передали в руки Канцелярии тайных розыскных дел, трижды подвергали пытке и, совершенно сломленного, сослали в маленький городок Углич на Волге, а потом, поскольку это было слишком близко от Санкт-Петербурга, отправили в Великий Устюг близ Архангельска.

Что же касается бедной императрицы, слабой по характеру и чувственной, то ее жизнь проходила в наслаждениях и страхах. Каждый вечер в ее покоях происходило буйное пиршество, ибо императрице трудно было решить, какие утехи для нее предпочтительнее: желудка или любови. Чтобы одно не мешало другому, ужин обычно накрывали в спальне Елизаветы, и императрица, на всякий случай без корсета и в платьях, сметанных на живую нитку, садилась возле очередного фаворита, с которым добрейший Разумовский, в достаточной мере наделенный здравым смыслом, никогда не затевал ссоры.^[12]

Существовал обычай, мы бы даже сказали чуть ли не приказ, никогда не оставлять императрицу одну до наступления рассвета. Как только Елизавета оказывалась ночью одна, она начинала дрожать и кричать от ужаса. Ей было по опыту известно, что именно ночью затеваются все заговоры, свергающие с трона русских монархов.

Она повелела разыскивать по всему царству человека, который бы вообще не спал или же спал бы так чутко, что его способен был пробудить от сна полет мошки. Такого человека удалось найти, причем, по счастью, он оказался так уродлив, что мог, не давая этим повода к злословию самых отъявленных сплетников, оставаться днем и ночью в комнате императрицы.

А теперь, после этих двух исторических глав, которые, признаться, у меня не хватило мужества вычеркнуть, перейдем ко второй легенде Петропавловской крепости.

XXVIII. ЕЩЕ ОДНА ЛЕГЕНДА РУССКОЙ БАСТИЛИИ

Мы уже говорили о том, что, помимо почти законных пяти детей от Разумовского, императрица Елизавета произвела на свет еще четырех других.

В числе этих четырех других детей была княжна Тараканова.

Не улыбайтесь, услышав столь странную фамилию: когда вы узнаете о трагическом конце несчастной княжны, вы пожалеете о своей улыбке.

Ей исполнилось двадцать лет, она была красива, свободна и состоятельна. Еще совсем юной ее увезли из Санкт-Петербурга во Флоренцию, и там она росла — бедный цветок, благородное северное растение, пересаженное под благословенное солнечное небо Микеланджело и Рафаэля.

Она была царицей балов Флоренции, Пизы и Ливорно.

Ничего определенного известно о ней не было, однако тайна, связанная с ее происхождением и позволявшая предположить ее принадлежность к царскому роду, еще больше увеличивала очарование этой девушки, которое окружало ее, словно одно из тех облаков, какие обволакивали античных богинь, когда они не желали являться смертным видимыми с головы до ног.

Тем не менее два человека разгадали эту тайну: один — из честолюбия, другой — из ненависти. Это были Карл Радзивилл и Григорий Орлов.

Карл Радзивилл, воевода Вильны, злейший враг русских, соперник Чарторыйских, назначенный в 1762 году Августом III Саксонским править Литвой, наряду с Понятовским выступал претендентом на польский трон.

Впрочем, его честолюбивые помыслы шли гораздо дальше.

Он помнил о прежнем величии Польши, когда она поставляла королей для Богемии и Венгрии, когда она завладела половиной Западной Пруссии и распостранила свою власть над Восточной Пруссией, когда к этой власти она присоединила господство над Курляндией, а затем над Ливонией и, наконец, когда она захватила Москву.

Но Москва, захваченная в 1611 году, вполне могла быть захвачена снова в 1764 или 1768 году, и тогда Радзивилл возложил бы на свою голову корону Мономахов и Ягеллонов.

То был, как видите, грандиозный план, а поскольку Карл Радзивилл был не только хорошим солдатом, но и великим политиком, он задумал еще кое-что, а именно: завоевать сердце княжны Таракановой и стать ее мужем, а затем, когда Москва будет взята, опереться на этот брачный союз с дочерью Елизаветы, всегласно признанной таковой к этому времени, и тем самым облегчить утверждение своей власти над Россией.

Бедная княжна не подозревала об этих честолюбивых планах и видела в Радзивилле лишь прославленного воеводу, еще молодого, красивого и элегантного; княжна принимала оказываемые им знаки внимания — хотя делала это с такой исключительной строгостью, что в этом отношении она не была дочерью своей матери, — и постепенно распространился слух, что Карл Радзивилл, воевода Вильны, намеревается жениться на княжне Таракановой, внебрачной дочери Елизаветы.

Слух этот вскоре дошел и до русского двора.

Екатерина содрогнулась, ибо она разгадала замыслы князя Карла Радзивилла.

Едва только ей удалось устранить одни препятствия, как на пути у нее возникли другие.

Не так давно она позволила задушить Петра III и убить юного Ивана, и вот теперь в Италии роковым образом появляется еще одна претендентка на трон, о которой Екатерина никогда и не думала!

Благо бы еще это произошло в России — в Ропше или Шлиссельбурге, — куда она могла дотянуться рукой, но в Италии, во Флоренции, в государстве великого герцога!

И Екатерина доверилась своим добрым друзьям Орловым, которых ничто не могло привести в замешательство.

Для начала императрица позволила просочиться сведениям о своем намерении возвести на трон Польши Станислава Понятовского; узнав об этом замысле, Карл Радзивилл отправился в Варшаву, и в его отсутствие прекрасная княжна осталась без всякой защиты.

Что же касается Орлова, то он в это время снарядил три корабля и отплыл в Италию.

Показная цель его путешествия состояла в том, чтобы закупить там картины, статуи, драгоценности и привезти оттуда художников.

Тайная же цель этого плавания должна была открыться сама собой в нужное время.

Корабль, на котором отплыл Орлов, был нагружен золотом.

Плавание было счастливым: корабли обогнули без всяких происшествий мыс Финистер, пересекли Гасконский залив, прошли Гибралтарский пролив и бросили якорь в порту Ливорно.

Господь не препятствовал им.

Стоял июль; все элегантные аристократы и модные красавицы Тосканы съехались в Ливорно подышать воздухом Средиземного моря и принять морские ванны.

Прибытие Григория Орлова, человека, сыгравшего важнейшую роль в перевороте 1762 года, официального любовника Екатерины II, возбудило, как нетрудно понять, всеобщее любопытство. Конечно, его имя было запятнано ропшинской кровью, хотя это Алексей Орлов, а не он, затеял пьяную ссору с Петром III, так плохо кончившуюся для несчастного императора; однако преступление, увенчавшееся успехом, почти что не считается преступлением.