— После того что сказал о ней Бассомпьер, это было бы безрассудно! А после того что она сама говорит о себе, это было бы просто глупо!

— Я слышал, что сказал маршал, но не знаю, что сказала она сама. Расскажи, сын мой, ты так хорошо рассказываешь, во всяком случае, игривые анекдоты.

— Так вот, она сказала своему брату, который вечно играет и никогда не выигрывает: "Не играйте больше, брат мой". А он ответил: "Я перестану играть, сестра моя, когда вы перестанете заниматься любовью". — "Ах, злюка!" — сказала она в ответ. К тому же совесть не позволяет мне говорить о любви с замужней женщиной.

— Теперь я понимаю, почему ты не говоришь о любви с королевой. Ну, перейдем к девицам. Послушай, что ты скажешь о прелестной Изабелле де Лотрек? Уж ее-то ты в отсутствии благонравия не упрекнешь.

Людовик XIII покраснел до ушей.

— Ага! — воскликнул л’Анжели. — Кажется, я случайно попал в точку?

— Нет, я не могу ничего сказать против добродетели мадемуазель де Лотрек, — сказал Людовик XIII, и в голосе его явно слышалась легкая дрожь.

— А против ее красоты?

— Еще меньше.

— А против ее ума?

— Она очаровательна, но…

— Что "но"?

— Не знаю, должен ли я тебе это говорить, л’Анжели, но…

— Ну же, говори!

— … но мне показалось, что она не испытывает ко мне большой симпатии.

— Полно, сын мой, ты заблуждаешься на свой счет, и скромность тебя губит.

— Но если я тебя послушаюсь, что скажет королева?

— Если будет необходимо, чтобы кто-то держал мадемуазель де Лотрек за руки, королева этим займется, хотя бы ради того, чтобы увидеть, что прекратились все эти гадости с пажами и конюшими.

— Но Барада…

— Барада будет ревнив, как тигр, и попытается заколоть мадемуазель де Лотрек кинжалом. Но мы ее предупредим, и она наденет кирасу, как Жанна д’Арк. Во всяком случае, попробуй!

— Но если Барада, вместо того чтобы вернуться ко мне, совсем рассердится?

— Что ж, у тебя останется Сен-Симон.

— Славный малый, — сказал король, — и единственный, кто на охоте умеет чисто протрубить в рог.

— Ну вот видишь, ты уже наполовину утешился.

— Что я должен делать, л’Анжели?

— Следовать советам моим и господина де Ришелье; с таким шутом, как я, и таким министром, как он, ты через полгода станешь первым государем Европы.

— Ну что ж, — сказал Людовик со вздохом, — я попробую.

— И когда же? — спросил л’Анжели.

— С сегодняшнего вечера.

— Хорошо; будь мужчиной сегодня вечером — и завтра ты будешь королем.

На следующий день, после того как король Людовик XIII по совету своего шута л’Анжели решился заставить г-на Барада ревновать, кардинал де Ришелье послал Кавуа в особняк Монморанси со следующим письмом:

"Господин герцог,

разрешите мне воспользоваться одной из привилегий моей должности министра, чтобы выразить большое желание Вас видеть и серьезно переговорить с Вами как с одним из выдающихся военачальников предстоящей кампании. Позвольте также высказать пожелание, чтобы встреча состоялась в моем доме на Королевской площади, рядом с Вашим особняком, и просить Вас прийти пешком, без свиты, дабы эта встреча, каковая, надеюсь, Вас полностью удовлетворит, осталась в тайне. Если девять часов утра будут для Вас подходящим временем, то меня оно тоже устроит.

Вы можете взять с собой, если сочтете это удобным и если он согласится оказать мне ту же честь, что и Вы, Вашего юного друга графа де Море, относительно коего у меня есть планы, достойные его имени и происхождения.

С самым искренним уважением остаюсь, господин герцог, Вашим преданнейшим слугой.

Арман, кардинал де Ришелье".

Через четверть часа, после того как ему было дано это поручение, Кавуа вернулся с ответом герцога. Господин де Монморанси встретил гонца наилучшим образом и просил передать кардиналу, что с благодарностью принимает приглашение и будет у него в назначенное время вместе с графом де Море.

Кардинал, по-видимому вполне удовлетворенный ответом, спросил у Кавуа, как поживает его жена, и, с удовольствием услышав, что, поскольку он постарался за последние восемь — десять дней задержать Кавуа в доме на Королевской площади всего на две ночи, в семействе царит безмятежная ясность, принялся за обычную работу.

Вечером кардинал послал отца Жозефа справиться о самочувствии раненого Латиля. Тот поправлялся, но еще не покидал своей комнаты.

На рассвете следующего дня кардинал, как обычно, спустился к себе в кабинет; но как ни рано он встал, его уже ждали: камердинер доложил, что десять минут назад явилась дама под вуалью, сказавшая, что назовет свое имя только кардиналу; она находится в передней.

В полиции кардинала было множество различных лиц; думая, что речь вдет о ком-то из его агентов или, вернее, агенток, он не стал строить догадки, кто это, и приказал своему камердинеру Гийемо впустить особу, желающую с ним переговорить, и проследить, чтобы никто не прерывал его беседы с незнакомкой; если же ему нужно будет о чем-то распорядиться, он позвонит.

Бросив взгляд на часы, он убедился, что до прихода г-на де Монморанси остается больше часа, и, решив, что часа ему хватит, чтобы выпроводить эту даму, не счел нужным отдать дополнительные распоряжения.

Через пять минут вошел Гийемо, сопровождая особу, о которой он докладывал.

Она остановилась возле двери. Кардинал сделал знак Гийемо; тот вышел, оставив его наедине с дамой.

Она сделала три-четыре шага от двери; кардинал с первого взгляда увидел, что она молода и принадлежит к высшему обществу.

Вуаль, закрывавшая ее лицо, не помешала ему заметить, что посетительница очень испугана, и он сказал:

— Сударыня, вы желали, чтобы я вас принял; я слушаю, говорите.

10*

И он сделал ей знак подойти ближе.

Дама сделала шаг, но, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются, оперлась рукой о спинку стула; другую руку она прижала к груди, пытаясь унять сердцебиение.

Ее слегка откинутая назад голова свидетельствовала о спазме, вызванном то ли волнением, то ли страхом.

Кардинал был слишком хорошим наблюдателем, чтобы не понять этих признаков.

— Сударыня, — сказал он, улыбаясь, — судя по ужасу, какой я вам внушаю, можно подумать, что вы пришли ко мне от имени моих врагов. Но успокойтесь: даже если вы пришли от их имени, оказавшись у меня, вы здесь царица, словно голубка в ковчеге.

— Может быть, я и в самом деле пришла из лагеря ваших врагов, монсеньер, но я спаслась оттуда бегством, чтобы просить поддержки одновременно у священника и министра: священника умоляю выслушать мою исповедь, к министру взываю о защите.

И незнакомка молитвенно сложила руки.

— Мне не составит труда выслушать вашу исповедь, даже если вы останетесь для меня незнакомкой, но мне трудно будет защитить вас, не зная, кто вы.

— С той минуты, как вы, монсеньер, пообещали выслушать мою исповедь, у меня нет никакой причины скрывать свое имя, ибо исповедь наложит на ваши уста священную печать.

— Что ж, — сказал кардинал, садясь, — подойдите сюда, дочь моя, и прошу вас испытывать ко мне двойное доверие, ибо вы обращаетесь ко мне и как к священнику и как к министру.

Молодая женщина приблизилась к кардиналу, опустилась на колени и подняла вуаль.

Кардинал следил за ней взглядом с любопытством, ибо понимал, что имеет дело не с обычной исповедующейся; но когда эта исповедующаяся подняла вуаль, он не смог удержаться от удивленного возгласа:

— Изабелла де Лотрек!

— Да, это я, монсеньер. Могу ли я надеяться, что это ничего не изменит в намерениях вашего высокопреосвященства?

— Можете, дитя мое, — отвечал кардинал, горячо сжав ее руку, — можете! Вы дочь одного из лучших слуг Франции, и поэтому я уважаю и люблю его; с тех пор как вы при французском дворе, где я вначале встретил вас с некоторым недоверием, должен сказать, что могу лишь одобрить ваше поведение.