Диктатура пролетариата в конце гражданской войны проявила себя и в других решениях правительства, дополнительно характеризующих как экономическое положение в стране, так и способы его регулирования. Так, например, в 1920 году советские газеты публиковали Декрет СНК от 2 марта «Об обязательной поставке яиц»; Постановление Совета Народных Комиссаров от 6 июля «Об учете мешков и воспрещении торговли ими»; Постановление Совета труда и обороны(СТО) РСФСР от 16 ноября «О принудительном сборе кожаного обмундирования у населения»; Постановление СТО РСФСР от 29 октября «О принудительном сборе шинелей у населения»; Постановление Совета рабоче-крестьянской обороны РСФСР от 19 ноября «О натуральной, трудовой и гужевой повинности»; и даже Постановление комиссариата юстиции РСФСР от 25 августа «О ликвидации мощей».

Как видим, размах, с которым революционеры начали свою классовую войну, был широк и не избирателен. Реквизиция и экспроприация зачастую были неотличимы от грабежа. Уже через год после революции угроза потерять свое имущество нависла над врачом Т. И. Горянским, который совсем недавно представлял делегацию от больницы, выступившей против призывов Пироговского общества. Вломившись в квартиру, вооруженные революционеры потребовали от перепуганного доктора освободить помещение в течение определенного времени. Помочь разрешить создавшуюся ситуацию взялся главный доктор Солдатенковской больницы Ф. А. Гетье, который выдал своему коллеге охранное удостоверение, от руки исполненное на бланке Солдатенковской больницы, в котором значилось: «Предъявитель сего Тихон Иванович Горянский состоит старшим врачом Солдатенковской больницы, считающейся Советским Учреждением, а потому принадлежащее ему имущество: платье, обувь, белье, домашняя обстановка и проч. реквизиции не подлежат, а равно Т. И. Горянский может быть выселен из занимаемой им квартиры лишь по предоставлении ему нового помещения, согласно постановления Московского Совета Рабочих Депутатов, что и удостоверяется. Главный доктор Ф. Гетье» (МФ). Удостоверение выдано 23 октября 1918 года.

Отнятие собственности у имущих граждан было делом обыденным и не вызывало угрызений совести. Так газета Боткинской больницы «Здоровье трудящимся» №63 от 13 декабря 1939 года характеризовала такую ситуацию в следующих выражениях: «После взятия Советами рабочих, крестьянских и солдатских депутатов власти в свои руки, первым мероприятием, проведенном в нашем районе, было массовое переселение трудящихся из лачуг, в которых они жили многие годы, в дома бывших коннозаводчиков, в дома домовладельцев и аристократов».

Кроме потери собственности, как говорилось выше, опасность быть арестованными по любому поводу была чрезвычайно высока. Со слов своего внука Федора Семенова, В. Н. Розанов был вынужден уничтожить ценнейшие фотографии и письма, могущие скомпрометировать его и семью перед большевистским режимом; закопать где-то за корпусом (каким, неизвестно, думается, что за «докторским») свои две боевые сабли, которые так и не были найдены [точное место клада узнать никогда не удастся. Супруга Владимира Николаевича Анна Павловна скончалась, унеся с собой этот секрет].

Завершая описание данного момента истории, добавим воспоминания митрополита Вениамина (Федченкова), вынужденного покинуть вместе с бароном П. Н. Врангелем берега России и получившего приют в эмиграции, представлявший собой комнатенку в три шага длины и два шага ширины на пятерых. «Но как мы были рады! О, как рады! – вспоминает митрополит – Подумайте, живем без страха: не нападут большевики, не повезут ночью на расстрел, не посадят в «чрезвычайку». Разве это не счастье для беженца? А тут еще и роскошное питание. В Крыму даже я, архиерей, не мог достаточно получать хлеба, чтобы наесться им. Сахар был заменен противным химическим сахарином, который я отказался употреблять. А тут и вообще вся жизнь начала замирать: не хватало электрической тяги для городских трамваев, угля для отопления и тому подобного. И вдруг вижу в дикой Турции, в огромном Константинополе исправно плавают пароходы, горит ярко электричество и… трамваи ходят. Я так от этого отвык, что мне искренне казалось: ну, вероятно это уже последний день. Или сижу в трамвае и боюсь: вот-вот он сейчас остановится среди улицы и не сможет дальше везти… Когда же он двигался спокойно дальше и не думал останавливаться, я удивлялся: как же так? Тут все в порядке. Разве еще может быть во всем мире строй и довольство, если в России ничего нет и [все] в хаосе?» (Митрополит Вениамин /Федченков/. На рубеже двух эпох. Отчий дом. М. 2016. С. 466).

18 февраля 1918 года постановлением Совнаркома для обеспечения медицинского обслуживания высших органов государственной власти было создано Санитарное управление Кремля. Благонадежных врачей высшей квалификации было недостаточно для обеспечения охраны здоровья руководства партии и правительства. Одним из докторов, которому было оказано высокое доверие со стороны руководителей Санитарного управления Кремля и был предоставлен допуск к руководителям Советской республики стал Ф. А. Гетье. Якову Михайловичу Свердлову посчастливилось стать первым пациентом высочайшего ранга у главного доктора Солдатенковской больницы. В руках Федора Александровича находилось здоровье второго лица государства, известнейшего революционера, отвечавшего за кадры партии, первого Председателя ВЦИК. Свою встречу с высокопоставленным представителем большевистской власти, именем которого называли улицы почти в каждом населенном пункте СССР, откровенно описал сам главный доктор Солдатенковской больницы: «Мое знакомство с большевиками началось с Я. М. Свердлова. В феврале 1919 года ко мне обратился по телефону брат Я. М. – Вениамин Михайлович Свердлов с просьбой не отказать навестить его брата, присовокупив, что ему рекомендовал обратиться ко мне В. А. Обух.

Не могу не сознаться, что это приглашение было мне приятно: меня очень интересовало посмотреть поближе такого крупного большевика, как Я. М. Свердлов, о котором я раньше кое-что слышал. В назначенный час автомобиль подвез меня к кавалерскому корпусу в Кремле, где жил Я. М. Меня встретила довольно сухо жена Я. М., немолодая и некрасивая женщина, и привела к мужу.

Он был в постели. Среднего роста, худощавый брюнет с матово-бледным лицом, короткими, слегка вьющимися волосами, маленькой бородкой и усами, выпуклыми близорукими глазами и крупными губами он произвел на меня в первую минуту впечатление самого обыкновенного человека. Но чем больше я всматривался в его лицо и особенно в глаза, тем больше убеждался, что имею дело с необыкновенной личностью.

Серьезное, вернее строгое выражение лица и холодный, как бы застывший взгляд производили тяжелое впечатление; думалось, что этот человек должен был много пережить, перестрадать, что этими страданиями он закалил свой характер, но в то же время и ожесточил свое сердце.

До моего первого визита к Свердлову я слышал о нем, что он стоит во главе ВЧК и отличается жестокостью и неумолимостью. И когда я вглядывался в него, я поверил этим слухам. Такой человек, каким представлялся мне Свердлов, не стал бы искать жалости или сострадания у других, но и сам не тронулся бы чужими страданиями. И если бы ему пришлось идти на расстрел или на виселицу, он, я убежден в этом, пошел бы на смерть, высоко подняв голову, ни одной чертой лица не обнаруживая ни страха перед смертью, ни жажды жизни. Но также твердо, не моргнув глазом, он мог бы подписать смертный приговор и, если бы понадобилось, сам бы привел его в исполнение.

Больные, как дети, очень отзывчивы на ласку, они ищут участие в своих страданиях у окружающих и, если врач проявляет сердечное отношение к больному, последний быстро привязывается к врачу. Обычно я быстро схожусь со своими пациентами и, чем тяжелее больной, тем скорее это происходит: невольно хочется не только облегчить его физические страдания, но и подбодрить, обласкать его, что бы он чувствовал, что к нему не относятся безучастно, а сочувствуют ему и стремятся его вылечить.