Дальше мы ехали под бесконечный мамин рассказ о том, что произошло в Ачинске, с тех пор как я переехал. Кто женился-родил-развелся, кто стал директором, или наоборот сел за дела темные. Мне, естественно это все было не особо интересно, поэтому и слушал я вполуха, просто для галочки, иногда поддакивая. А сам же смотрел в окно и думал о том, как могла сложиться моя жизнь, если бы я…. Все. Если бы не уехал в Москву, если бы не пошел в медицинский. Или если бы в Москве жил по-другому, не встретил бы Софию. В общем, сидел и предавался рефлексии, густо замешанной на ностальгии, из которой меня вывело выскочившее словно из-за границы поля зрения уведомление о запросе в друзья от пользователя «Vsevolod_toplayman».
— Покороче ника придумать не смог? — Сказал я с усмешкой, — и что за «играть человека»?
— Это не «играть человека, — отозвался племянник, — а «топ любитель». Я же не про, но топчик точно.
Я рассмеялся принимая запрос. Молодец Всеволод, и английский знает, и с юмором парень. Тут же пришло сообщение от моего нового «друга» со смайликом и каким-то видео. При попытке открытия нейроинтерфейс запросил права на установку видеоплеера и разрешения на воспроизведения файлов полного погружения.
— Что это за видео? И почему оно в режиме полного погружения?
— Это интервью с Хикеру Тоджимой про его новую игру.
— Это тот самый геймдизайнер, придумавший несколько новых жанров, а на старости лет решивший цифровизироваться? Первый, и пока единственный случай неудачной оцифровки?
— С чего это неудачный-то, Дядя Стёпа, ты что, вообще за новостями не следишь? Наоборот, Хикеру цифровизировался уже почти на смертном одре, и его сознание очнулось на экспериментальном сверхкомпьютере, раньше прогнозируемого срока почти на 4 часа. Поняв, что все получилось, на волне позитива, Хикеру начал творить, он и в молодости иногда, в порыве вдохновения пропадал на недели, а тут и вовсе, без ограничивающих факторов в виде необходимости сна и еды просто ушел в творческий запой. Совсем недавно ему потребовалась помощь в создании звукового сопровождения для его нового шедевра, и он вышел на связь. Вот по поводу анонса практически готовой игры, по факту сделанной одним человеком и было организовано это интервью. Очень классно, репортер — обычный человек задает вопросы цифровой личности, которая сейчас еще является и сверхмощным компьютером, и даже сама комната, в которой идет беседа, по сути, находится «внутри» Тоджимы. Во всех смыслах. Разговор ведется в виртуальной реальности той самой новой игры, и оформление этой локации повторяет техническое помещение внутри сверхкомпьютера.
— Зачем так сложно?
— А вот и глянь интервью, дядя Степа! Там все объясняется это.
— Хорошо, гляну, но не сейчас.
— Напишешь мне впечатления?
— Словами расскажу!
За всеми этими разговорами мы как раз доехали до дома мамы.
Поднялись в квартиру, сестра и матушка сразу же принялись хлопотать по хозяйству, разогревая еду и накрывая на стол. Откуда-то была выужена бутыль с, как оказалось, домашней наливкой. А потом мы просто сидели и предавались греху чревоугодия, полностью отдавшись моменту и стараясь не поднимать неудобных тем. Но раз за разом я замечал на себе какие-то странно-задумчивые взгляды, бросаемые матерью. Ближе к десяти вечера сестра помогла матушке убрать со стола, и они своей семьей поехали к себе, забрав с собой уже утомившегося и почти спящего Всеволода.
Я уже было приготовился к сложному разговору с матушкой, но нет, проводив сестру, она просто молча, подошла ко мне, с силой обняла. Сердце предательски дало сбой, я стоял, обнимая мою, как оказалось сильно постаревшую матушку, укорял себя мысленно последними словами и не мог выдавить ни звука. Она оторвалась от меня и, глядя снизу вверх печально спросила, — «Почему ты не приезжал, Степа? Почти пятнадцать лет, с тех пор как ты уехал в Красноярск после похорон, неужели не возникало желания проведать мать? И не смей даже говорить, что некогда было!»
— Я… Не знаю… Не мог я мам. Сначала не мог, а потом… замотался, врос корнями, и… Ты не представляешь, как мне сейчас стыдно.
И я не врал, и сейчас бы не приехал, если бы не авария эта безумная. С тех пор, как отец умер, можно сказать, у меня на руках, от инсульта, случившегося во время моего очередного приезда на зимних каникулах. Я не мог найти в себе силы, чтобы находиться в этой квартире. Отец, бывший для меня самым близким человеком, тот, кто всегда был примером для меня, тот, благодаря которому я пошел в медицинский, продолжая его дело. Лучший отец и замечательный хирург, умер от дурацкого геморрагического инсульта. Умер еще до приезда скорой, спешащей отвезти его в больницу, в ту самую, где он работал хирургом, изо дня в день спасая жизни
И я просто не мог находиться здесь. Все напоминало мне о нем. Как и всем нам, всей семье. Все мы оказались выбиты из колеи. Мама, уволившись тогда с работы, посвятила себя помощи сестре, и внуку, названному в честь деда. Я же сбежал, оставив их лишь на попечение шурина. Да, безусловно, я регулярно звонил, интересовался как у них дела, как только стал зарабатывать нормально, начал отправлять деньги, и если бы у них были трудности, безусловно, заставил бы себя приехать. Но все у них было нормально. Меня не беспокоили и ничего не говорили. Но, все-таки, видимо затянулось мое отсутствие в отчем доме.
Я погладил левой рукой маму, по тронутым сединой волосам и смог выдавить из себя только короткое, — «Прости…»
Матушка грустно улыбнувшись посмотрела мне в глаза. И помолчав пару секунд, спросила: «Постелешь себе в кабинете?»
— Да, постелю там, на диване.
Впервые за очень долгое время я входил в эту комнату. Здесь все осталось так же, как он оставил, мама просто поддерживала здесь чистоту и порядок. Крепкий стол, который он сам, сделал, массивное кресло, обтянутое коричневой кожей, наша старая семейная фотография на столе, освещаемая люстрой в зеленом абажуре. чайный столик возле окна, переделанного им специально для меня, в место для чтения. И многочисленные стеллажи с книгами по периметру всего кабинета. Обычными, бумажными таких, которые сейчас некоторые люди и не видели никогда. С книгами обо всем на свете, как я думал в детстве. Все книги, от которых стремились избавиться его друзья, отец перебирал, отбирал, то, чего у него еще не было, а оставшиеся отдавал в городскую библиотеку. Постелив себе на диване, я почти мгновенно уснул, провалившись в сон без сновидений.
Утро разбудило меня умопомрачительным запахом еды, расплывающимся по дому. Умывшись и придя на кухню я сразу же был усажен за стол, на котором уже красовалась тарелка листьями салата, яичницей и бутербродом на поджаристом тосте, с красной рыбой и зеленью. Глядя на это, я и сам захотел сфотографировать и запостить это произведение гастрономического искусства, уподобившись всяким девочкам метаграмщицам. Во всяком случае, в московских кафе подобное блюдо, обычно не было столь восхитительно реально, вся красота итогового фото достигалась патентованными корпоративными фильтрами, а здесь все Настоящее, именно так, с большой буквы. Немного небрежное, но при этом с душой, и от того становящееся еще более прекрасным.
— После обеда помоги, пожалуйста, Семену спустить и погрузить вещи в машину, Я сейчас все упакую, а вы потом перевезете.
Я, чуть не подавившись, с непониманием выпучился на нее, прокашлялся и просипел, — «Поясни?»
— А что тут пояснять? Семен уже дано предлагает съехаться. Я все отказывалась. А ты вчера вернулся, как оказалось не на день, к чему в родном городе еще и квартиру искать съемную? Я считай тут и так только мастерила последнее время. Так что живи тут. В нашей старой квартире.
Большую комнату, раньше разделенную на мою и сестры спальни, мама приспособила под, как она ее назвала, «вязальную». Матушка всегда любила рукоделие, и лет 5 уже не работала, создав свой маленький бренд и творя вещи ручной работы, вязание, макраме, бисер она умела все, и, самое главное любила, постоянно осваивая что-то новое. В общем, ее «вязальная» позволяла ей жить безбедно. Семен же, это мамин… ну пусть будет мужчина. Они лет шесть уже вместе. Я, правда, его не видел ни разу, даже по видеосвязи, только на фото. Но он мне не нравился. И да, я понимал, что это нерациональная, чисто эмоциональная неприязнь, но все равно недолюбливал его.
