И Томас остался. И сделал то, что она на самом деле хотела: лёг рядом, сгрёб её худенькое тело в кучку, уложил себе на грудь и зацепил пальцы в замочек. А Венди, немного потерянная, даже погладила его квадратный гладкий подбородок. Утром он снова назвал её «леди Венди», и Венди решила, что ей так нравится, поэтому тоже ответила в соответствии с правилами этикета.
Томаса было много. Несмотря на то, что он отсутствовал месяцами, а когда бывал в Лондоне, то не смел навязывать леди своё ежедневное общество, Венди всё равно казалось, что он постоянно был рядом. Он посылал ей букеты, писал милые, полные обожания письма, Венди путалась в его ухаживаниях, как в паутине, и совершенно этого не замечала. Красивый молодой Томас, его хулиганские вихры, карие, похожие на мед, глаза, шёлковая линия челюсти, появлялись у Венди в мыслях, что-то внутри неё просилось к нему в объятия, и, когда он позволял себе снять одежду, леди окуналась в него, как в крепкий скотч, сбитая с толку пальцами, ласкающими одновременно оба её ушка, сжимающими оба плеча, собирающимися в симметричное кольцо на талии или притрагивающимися в чувственном намерении к обоим коленям.
Венди никогда не знакомила Томаса с Дарлингами, но Джон с сыновьями, Ларита и Майкл как-то встретились им в Гайд-Парке. Венди представила его, как «старого друга».
– Я не знаю, – честно ответила Венди Майклу.
Сказать, что Томас стал для неё некой отдушиной, – нет, это было бы ложью. Мальчик для удовольствий? Тоже нет, хотя удовольствия, несомненно, присутствовали в их «общении». Другом, в общем-то, он тоже не был. Связью с Нетландией – был, да, но так случайно совпало, на его месте рано или поздно оказался бы любой другой влюблённый в Венди кавалер.
Венди вряд ли сама смогла бы объяснить себе, кем являлся для неё Томас, и зачем он был нужен, просто сердце у неё так сильно болело, так ныло, что, несмотря на ледяные уколы от чужих поцелуев, оно всё равно из последних сил стремилось быть кем-то любимым, чтобы только хозяйка не умерла от горя.
– Джон говорит, что Томас хороший парень, и что он готов одолжить мне свои очки, чтобы я перестала быть дурой и разглядела Томаса получше. Я думаю, Джон прав.
– Джон идиот, Венди, ты сама знаешь. Он, может, и прав насчёт Томаса, но… Венди, ты знаешь, что Томас хочет сделать тебе предложение?
– Я… подозревала…
– Ты же не собираешься за него замуж, правда? Ты не любишь его.
– Какое это имеет значение?
– Огромное! Даже Джон, дурачина, любит Лариту, хотя уж от него-то наличие подобной способности никак нельзя было ожидать. Ты измучаешь Томаса, да и чёрт с ним, с Томасом, ты сама себя измучаешь! Тебе нужно уйти от него. И лететь обратно. Я, в общем, за этим пришёл… чувствовал твои страдания, хоть ты и скрывала их, теперь узнал причину, и, вот, смотрю на тебя… и думаю о том… что ты, Венди, родная моя сестричка, старшая, младшая, любимая… ты здесь не дома. Я это с самого начала ощущал… Как будто ты не на своём месте. Не знаю, как это правильно объяснить.
– Это исключено, Майкл.
– Почему?
– Ты разве меня не слушал? Даже если я попаду обратно, что само по себе невозможно, я застряну там на десятилетия. Столетия. Как я могу снова бросить вас? И я не смогу иметь… семью… понимаешь? А здесь – смогу…
– Венди. Да, я понимаю. Но после того, что я от тебя услышал, я искренне считаю, что всё это не так уж и важно, особенно то, что ты нас, якобы, бросишь. У Джона есть своя семья, у меня – будет, даже у папы есть семья, и, да, мы все однажды состаримся. Папа уже состарился. Какая разница, будешь ли ты рядом с нами такой же старой, как мы, или всегда молодой? Ты ведь можешь жить там, но продолжать навещать нас? И… мне показалось, что у тебя уже есть семья, Венди, ты первая обрела её после смерти мамы. Просто твоя семья немного… ну, необычная. Я не уговариваю тебя, конечно же. Просто с того самого момента, как ты вернулась, я мучился вопросами. Теперь у меня есть ответы. Я хочу, чтобы и у тебя были ответы, а не вопросы.
– Майкл… ты правда так думаешь? И ты бы… не осудил меня..?
– Более того, если бы я мог помочь тебе вернуться, я бы помог. Не может быть, чтобы не было способа вернуть тебя… в конце концов, может, Питер однажды прилетит к сыновьям Джона…
Венди сползла с кресла, подвинула шкурку, декорирующую паркет, ближе к камину, и села спиной к огню. Она миллион раз тайком прокручивала у себя в голове этот способ, но всегда отмахивалась, запрещала себе думать на эту тему. Джеймс пожертвовал для её будущего единственным лучиком света, который оставался у него после Венди: феи смогли только позволить ей снова начать собирать дни, месяцы и годы в копилку своего возраста, но связь с островом, чтобы леди по истечение двухнедельного срока не отправилась в море пешком, мог прервать только Питер. И Питер согласился отпустить Венди, если Капитан Джез пообещает навсегда остаться в его распоряжении, как самая любимая игрушка, и ни на половинку луны больше не слиняет из Нетландии. Джеймс принял эти условия до того, как озвучил их Венди, и Венди ненавидела его за это.
– Лучше бы ты попросил фей состарить нас обоих!!! – кричала она, – Мы бы жили здесь, да, ну и что?
У нас была бы семья… Как ты мог…
Но Джеймс только сильнее держал её в руках, пока Венди его лупила, и говорил, что стареть на острове – это непременно умереть раньше времени, что он не сможет пережить, если станет не способен защищать свою любовь от опасностей из-за собственной немощи, когда ему будет, к примеру, шестьдесят, а Венди всего лишь немного за сорок, рассуждал, что вообще неизвестно, как подобное волшебство сработает с ним: не исключено, что все прожитые годы настигнут его и он тут же превратится в прах, и что не желает стать отцом малышу, который будет рождён и заперт в Нетландии на всю жизнь. Венди знала, что он во всём прав, но до сих пор не могла его за это простить.
– Есть один способ, – дрожащим голосом ответила Венди, – но мне страшно. Я боюсь обидеть вас…
– Мне кажется, что папе можно рассказать всё, как есть. Он будет счастлив за тебя, вот увидишь. К тому же, у него есть Клэр и Эмили… я тоже буду очень счастлив, если ты перестанешь страдать, Венди. А Джон… Джон идиот. Но, я думаю, в глубине души и он порадуется за тебя. Просто мы не скажем ему, где ты и с кем. Но ты же не только этого боишься, да, Венди? Тебя не было десять лет. Если бы ты боялась кого-то обидеть, то вернулась бы раньше.
– Я боюсь… боюсь, если я прилечу… что Джеймса там не будет.
Неужели она ещё не все свои слёзы выплакала? Откуда они берутся, почему их каждый раз так много?
Майкл почесал затылок.
– Джеймса, – глуповато повторил он, – нет, не думаю, что я вот так легко могу к этому привыкнуть. Погоди… так ты, значит, навещала отца тогда в госпитале?! Ха! Как я сразу не вспомнил!!! Ха-ха! Да! Джон с-месяц корчил мне свои идиотские рожи и крутил пальцем у виска, но это был Крюк, да?! ДА-А?! В шляпе с перьями!!! Быть не может… ну точно же!!!
Удивительно, как человек способен в мгновение ока переключать свои настроения. Глядя на победно ликующего брата, просиявшего так, будто он нашел сундук с сокровищами или обыграл глубокомысленного Джона на выгодных акциях и облигациях, Венди вдруг звонко расхохоталась, позабыв о простуженном горле, и Майкл аж подпрыгнул, торжествуя. Венди в сердцах бросилась ему на шею, обняла, а потом снова расплакалась, утверждая, что не имеет представления, как она не сошла с ума за эти почти семь лет, и что скорее утопится, чем проведёт так остаток жизни.
*
Крюк тем временем проторчал на острове более двух нетландских десятилетий. Он ожидал, что Пен снова заколдует его, лелеял надежду позабыть свою жизнь и стать тем Капитаном Джезом, которого хотел себе мальчишка, но Пен забыл, что такое колдовать, лишь разок щёлкнул капитана по лбу, чтобы тот попал под влияние Нетландии, как Сми и другие пираты, но, будучи человеком незаурядного интеллекта, Джеймс вернул свою память в первую же луну, стоило лишь пару раз взглянуть на звёзды. Капитан сильно страдал от боли, и ещё трижды под покровом ночи прокрадывался в тайное жилище к Пену с просьбой оказать ему услугу и великодушно ещё раз стукнуть его по лбу, однако, процедура каждый раз имела одинаковый результат: проходили одна-две луны, и память возвращалась, неотвратимо следуя за старой, как мир, привычкой капитана, а Крюк только каждый раз ревел от негодования, точно дикий зверь.
