Говоря о прогрессе, добились они немногого. Гермиона сомневалась, что за день они прошли больше двух миль. Малфой был измучен до такой степени, что ей приходилось сдерживать смех, когда он налетал на деревья. Недавнее нападение их истощило, они потеряли много крови, к тому же время от времени накрапывал мелкий дождь. День выдался холодным и неприятным, и их мучил голод.

— Ты что делаешь?

Она обернулась на Малфоя, вернувшегося после отлучки по нужде.

— Пытаюсь поймать их ведром.

Это было нелёгким делом — Гермиона не могла зайти на большую глубину, и требовалось быстро действовать левой рукой. Каждый раз, когда добыча, казалось, была близка, Гермиона выдёргивала полное ведро, и чаще всего оно просто выскальзывало из слабой хватки. Голод не давал останавливаться, но получалось у неё не очень.

— Думаешь, это сработает?

— Возможно.

Закатав штанины и прижимая повреждённую руку к груди, Малфой зашёл в воду по колено. В опущенную конечность начинала приливать кровь, что усиливало боль, а чрезмерные движения лишь провоцировали кровотечение. Его колено почти зажило: осталось несколько розовых отметок, которые в скором времени определённо зарубцуются.

— Интересно, кто сделал мыло, — проговорила Гермиона, и Малфой смерил её таким взглядом, словно её поразила тропическая лихорадка. — Какой человек достал из умершего животного жир и сказал: «О, а помоюсь-ка я этим». Кому пришло в голову, что это хорошая идея?

— Чудесные открытия в жизни Гермионы Грейнджер, — невозмутимым голосом произнес Малфой.

15:12

Малфой распахнул дверь в маленькую хижину, к которой они прибежали, вернувшись. Дождь лил стеной, а молния полыхнула настолько близко, что на мгновение ослепила их белой вспышкой. Гермиона захлопнула створку за своей спиной — сквозь тяжёлое дыхание из груди вырывались болезненные всхлипы, а рука пульсировала и горела огнём.

Малфой что-то прокричал, но его слова утонули в рёве грома; Гермиона прислонилась к двери и закрыла глаза, ожидая, пока боль утихнет. Потом, трясясь в ознобе, бросила сумку на пол — она чувствовала себя драной мокрой кошкой. Ветер задувал в отверстия окон, заставляя содрогаться от холода. Маленький домик скрипел так, словно готов был вот-вот улететь.

— Вероятно, мы могли бы выбить пару досок и развести огонь.

Гермиона открыла глаза — Малфой проверял крепость стен ладонью.

— Мы не можем разобрать стену чьего-то дома… частной собственности — чем бы это ни было. И развести здесь костёр мы тоже не можем.

— Ты так долго пробыла в лесу, что теперь считаешь землю нормальным напольным покрытием? Это лачуга разваливается на части. Она пуста — здесь никто не живет. Окна открыты, так что дым выйдет наружу, и при этом будет не так холодно.

— Малфой, это чья-то собственность. Я не собираюсь делать дыру в стене, если только мы не будем замерзать насмерть, а этого точно не случится. Кроме того, древесина здесь мокрая. Огонь погаснет через минуту.

Малфой покрутил шеей, хруст позвонков заглушил дробь капель по крыше. Затем вытащил мантию из-под футболки; ткань была почти сухой — всю дорогу, согнувшись, он закрывал её своим телом. Малфой сполз вниз по стене, и, едва взглянув на него, Гермиона поняла: он был готов отрубиться ещё три дня назад. Ранее, когда Малфой смирился с отсутствием еды, Гермиона продолжила свои попытки с ведром и заметила, что, облокотившись о дерево, он заснул стоя. Несколько минут спустя начался ливень, и они не сговариваясь бросились в сторону обнаруженной хижины. Пробежка к укрытию была всяко лучше, чем сидение под дождём.

— Даже не думай, что я согрею тебя в объятиях.

— Да я лучше замёрзну, — пробормотала Гермиона, стараясь унять стук зубов — трясясь, она уселась около стены.

Она устроилась меньше чем в метре от Малфоя — гораздо ближе, чем во время сна. Но голова у неё была слишком забита другими мыслями, чтобы беспокоиться по этому поводу. Гермиона поставила сумку между ног; ей нужно было согреться, и она надеялась, проснувшись, увидеть, что гроза сошла на нет, и тогда всё станет лучше.

Гермиона открывала сумку, когда что-то тёплое и тяжёлое опустилось на нее, накрывая с головой.

— Раз уж ты израсходовала свой плащ на мои руку и плечо. И на ногу.

Она стянула с головы ткань, нагретую теплом малфоевского тела, и уловила запах земли, бананов и чего-то ещё. Это был его аромат, каким бы странным он ей ни казался, и на мгновение её захлестнуло осознание его близости. Естественный запах другого человека ассоциировался с объятиями и сном в чужой кровати — никакой связи с Малфоем.

— Я ничего не требую взамен, Мал…

— Я надеялся, что ты промолчишь и я смогу поспать.

— У меня…

— Грейн…

— Неужели тебе не холодно? Вопреки распространённому убеждению, я выяснила, что ты не хладнокровный.

— Грейнджер, засыпай, — его хриплый голос звучал так, словно пробивался сквозь густой туман.

— Я не могу это взять, когда ты мёрзнешь, у меня… Ой! Ты чуть не вырвал мне палец!

— Если ты не хочешь, чтобы я вырвал тебе язык, предлагаю…

— Я лишь хотела сказать, что у меня есть простыни, и я могу ими воспользоваться, — отрезала Гермиона, но вышло не очень решительно — поврежденный палец она засунула в рот.

— Хорошо, — пробормотал Малфой, накидывая мантию на себя.

— Прежде чем засыпать, нам стоит распустить повязки. Пусть воздух подсушит раны — если они начнут затягиваться, то в следующий раз к ткани ничего не прилипнет.

Он не пошевелился.

— Малф…

Он открыл глаза, гневно сопя, выпрямился у стены и развязал узлы. Гермиона окинула его терпеливым взглядом, пока осторожно разматывала свои повязки. Она поморщилась — ткань уже прилипла в тех местах, где подсохла кровь — убрала тряпки в сумку и вытащила простыни. Толку от них было немного — Гермиона была насквозь мокрая, но стягивать одежду при Малфое не собиралась.

— Спасибо. За мантию.

Она не знала, заснул ли он или только притворялся, поэтому не стала ничего добавлять. Но она должна была это сказать.

26 июня; 5:28

Когда Гермиона проснулась, Малфоя в хижине не было, однако на полу лежали его мантия и повязки. Ночью её рука ныла не переставая, и ей не удалось выспаться, мучаясь от боли и холода. В какой-то момент гроза прекратилась — Гермиона только знала, что тогда ещё не начало светать, — и когда ветер утих, а температура стала подниматься, она забылась тяжёлым сном. Она не чувствовала себя отдохнувшей, лишь усталой и разбитой, словно ночью кто-то пытался переставить местами части её тела, а теперь они срослись и ощущались странно. Ей казалось, будто она спала в реке, но одежда при этом оставалась сухой и жёсткой.

Оглядев руку, она застонала: жёлтая сукровица, засохшая на ранах; небольшой изогнутый порез сбоку на ладони — там, откуда коготь вырвал кусочек кожи; две чёрные, опухшие сломанные костяшки. Позже она сделает себе примочки из лежащих в сумке трав, но придётся подождать, пока солнце не просушит древесину. Комары зверствовали так же, как на Вулькано, и Гермиона проклинала дождь, отгоняя от себя кровососов.

Она поднялась, чтобы отправиться к реке — колени хрустели, пока она распрямляла ноги, — и остановилась напротив двери. Гермиона искренне надеялась, что Малфой там, снаружи, не принимает ванну. Им нужно придумать какой-нибудь опознавательный знак — может, вывешивать куда-нибудь носок. Но она решила, что для помывки он бы отправился дальше по реке, и всё же открывала дверь очень медленно, давая ему возможность разглядеть её в тусклом раннем утре и предупреждающе крикнуть.

Когда она его заметила, он сидел на корточках на берегу; сполоснув свой кинжал, он снова поднял его к лицу. Гермиона наблюдала за тем, как он медленно провёл лезвием по челюсти, снимая щетину и мыльную пену. Она посчитала это знаком, что Малфой возвращался в норму. Гермиона была очень рада, что, возможно, ей больше не придётся просыпаться и видеть под боком таращившегося на неё бородатого Малфоя.