— И они не узнают об этом, пока в их распоряжении не появится что-то большее, чем тот факт, что ты «крякаешь, как утка». Думаю, хорошо, что не все настолько наивны или глупы, чтобы верить, что то, что выглядит как что-то на самом деле не всегда является тем, чем оно является.

Гермиона молчала и смотрела на Малфоя так долго, что, когда осознала это, ей стало неловко. Она переминалась с ноги на ногу, пока он просто продолжал смотреть в ответ, и ее разум пытался придумать какой-то аргумент, но он загнал ее в угол, и он это знал.

— Смысл в том, что, если произнести заклинание быстро, оно звучит как проклятие. Свет от заклинания выглядит так же, и при правильном применении оно погрузит человека в состояние искусственной смерти на несколько часов, прежде чем тот придет в себя. Заклинание никому не известно. Никто не будет предполагать, что было произнесено какое-то другое заклинание, потому что не будет никаких признаков, что это не так. И пока их не будет, они будут считать, что ты используешь Смертельное проклятие, поэтому не дай им усомниться!

Она думала, что Малфой снова попытается возразить ей, но он просто продолжал смотреть на нее. Гермионе почти захотелось ткнуть его в глаз, чтобы он перестал заставлять ее чувствовать себя настолько неловко в собственном теле. Она положила руки на бедра, чтобы хоть чем-то их занять, и повернула голову в сторону стены, продолжая следить за ним своим периферическим зрением.

— Попробуй снова.

15 июля, 10:31

Гермиона просматривала свои записи с пометкой 7c, а затем нашла ту же цифру и букву в отчете легилимента, прежде чем прочитать и его. Напевая себе под нос, она повернулась к другому столу, на котором стояли флаконы с жидкими, молочными воспоминаниями, и достала 7с из слота.

Она хотела бы просмотреть их в первую очередь, но знала, что это желание было вызвано не необходимостью, а любопытством — это были воспоминания, которые у нее стерли. Были более срочные задачи. Почти так же любопытно Гермионе было увидеть поведение Малфоя с людьми, стоящими гораздо выше по рангу в Возрождении, чем та группа, которой он руководил — что ж, надо признать, он был хорош.

Его высокомерие и превосходство напомнили ей о временах Хогвартса, но теперь эти качества проявлялись скорее в поведении, чем в словах. Малфой настолько вжился в образ, что казалось, что он позволил надеть на себя наручники только ради их же собственного душевного спокойствия, и эту ситуацию можно было бы легко исправить, если бы он пожелал.

Он казался довольным, когда узнал, кто они, но опасным, когда они поставили под сомнение его право находиться среди них. Было что-то естественное в том, как он позиционировал себя, побуждая более слабых и зависимых следовать за ним — он был таким, сколько она его помнила. Находчивый, изворотливый, собранный и замкнутый, но без лишней загадочности. Его глаза загорались каким-то особым огнем, когда он говорил о грязнокровках, исправлении ошибок своей юности и возвращении их мира — он был вдохновлен до такой степени, что она стала доверять ему еще меньше.

Малфой очень хорошо играл свою роль.

Гермиона наблюдала за спиной человека, сидящего на полу и повернутого лицом в угол. Она подозревала, что это была она сама, но, наблюдая за движением плеч и рук, не узнавала себя. Она считала, что знать, как ты выглядишь со стороны, было совершенно естественно, ведь она ежедневно чувствовала все свои движения, но оказалось, что это вовсе не одно и тоже. Поэтому, когда она придвинулась к стене достаточно, чтобы различить пряди кудрей, прилипших к потной щеке, то была зачарована своим собственным изображением, как если бы среди жонглирующих клоунов появился акробат.

Подобные воспоминания не изменялись восприятием, так что Гермиона знала — это не то, как Малфой видел ее, а то, как видели все. Она не помнила, чтобы раньше была такой бледной, хотя и не помнила, когда в последний раз смотрела на себя в зеркало по-настоящему, а не бросая беглый взгляд на волосы и лицо. Она задалась вопросом, действительно ли ее тревожность — то, как она украдкой бросала взгляды на Малфоя и сидела, сцепив руки на коленях — была видна не только ей в воспоминании, но и окружающим.

Гермионе хотелось протянуть руку и погладить себя по голове, как эхо из будущего, которое заверяет, что все будет в порядке. Но она удержалась. Это была уже прошедшая битва, а ей предстояло сосредоточиться на новых.

Не то, чтобы кто-то был здесь, чтобы заметить, если она это сделает. Но иногда слишком долгое пребывание в воспоминаниях беспокоило ее, потому что заставляло чувствовать себя призраком. А иногда это было именно то, что нужно в данный момент. Ее желание оказаться всеми забытой постоянно вступало в борьбу с потребностью оставить какой-то след в этом мире. Гермиона знала о том, чего хочет, ровно столько же, сколько и о том, что будет есть на ужин через месяц — почти ничего.

Она начала изучать Малфоя независимо от того, догадывался ли он или кто-то еще об этом. Гермиона следила за маленькими подсказками его тела, которые выдавали нервозность, страх, ложь или другие эмоции. Иногда она была уверена в своих наблюдениях, но затем он делал что-то такое, что сбивало с толку. И ей приходилось тратить время, чтобы убедиться, что Малфой совершил это нарочно, зная, что она будет просматривать его воспоминания.

Теперь Гермиона знала, как он смотрит на нее, когда она не видит. И это был совсем не тот убийственный взгляд, который ей всегда мерещился в покалывании затылка. Он смотрел на нее, как на паззл, который ему еще предстоит собрать, и, зная, как тот должен выглядеть в итоге, он пытался определить, какие места должны были занять разрисованные кусочки. Гермиона узнала этот взгляд, потому что сама иногда точно так же смотрела на Малфоя. Только в его случае это были все сплошь белые и серые фрагменты, и ей приходилось тратить время на то, чтобы сложить их вместе, разобрать и снова сложить, пока она не найдет логичную схему, каждая часть которой будет точно соответствовать общему замыслу.

Над комнатой начался шум и грохот, Гермиона подняла голову, напоминая себе, что ей ничего не угрожает, прежде чем вернуться к Малфою. Он перевел взгляд на дальнюю стену с пустым выражением лица, но его предплечье соскользнуло с поднятых коленей и приблизились к бедру. Его правая рука была сжата в кулак, большой палец прижат к нему, но не согнут вокруг пальцев. Со стороны все выглядело так, как будто он держал палочку.

Страх, это был страх.

16 июля, 13:26

— Все в порядке?

— Ты как?

Гермиона отстранилась от щеки Гарри, потирая исколотые его щетиной губы. Он часто забывал побриться по утрам, хотя причина была скорее в том, что ему было просто не до этого, когда приходилось уходить из дома до восхода солнца.

— Как дела с твоим стажером? — спросил Гарри, когда она с улыбкой отстранилась от Невилла.

— Хорошо. Он бука, но хорошо справляется, и все идет настолько гладко, насколько это возможно. Самый большой спор, который у нас состоялся в последнее время, произошел из-за уток. Что, как я с опозданием поняла, случилось потому, что он не думает, что он утка, в то время как я говорила, что крякающие утки одинаковы.

Гарри выглядел озадаченным.

— Серьезно, именно об утках, — добавила Гермиона, пытаясь уточнить, что это не какой-то особый код.

— Это что-то маггловское? — осторожно полюбопытствовал Невилл, прижимаясь спиной к двери ресторана и отступая назад, чтобы пропустить внутрь Гермиону и Гарри.

— Ты когда-нибудь слышал это выражение “если оно крякает, как утка”? Знаешь, если оно ходит, как утка, крякает, как утка…

— Должно быть, это утка, — кивнул Невилл, протягивая руку так, словно ответ был прямо перед ними.

— Правильно. Ну, мой помощник… мм, стажер, думает, что не все ведет себя так, кем оно является.

— Верно, — он посмотрел на нее. — Э… в какой-то степени.

— В какой-то степени да. Некоторые вещи, очевидно, такие, какие они есть. Но ты не можешь знать, что это что-то другое, пока они не докажут, что они отличаются от того, чем кажутся.